Глава 8

Классные носки.

Он так и сказал: «Классные носки», — а потом скрылся за дверью в служебные помещения, оставив меня тупо пялиться на собственные ноги в зелёных авокадо.

Как жаль, что Надежда решила открыть кофейню, а не бар. Я с огромным удовольствием выпила бы сейчас пару шотов текилы, набралась бы храбрости, успокоила бы дрожащие руки и, может, смогла бы наконец отключить рябой диафильм в голове. Но вместо этого я спускаюсь на пол, обуваюсь и заставляю себя вернуться к работе.

Брат. Не случайный посетитель кофейни, не старый знакомый, не просто ещё один сотрудник. А брат. А она сестра. Та, с кулинарными фантазиями которой он пришёл ко мне вечером первого января. Та, чья дочь подарила ему уродливый свитер с оленем, который когда-то меня очень развеселил. Вспоминаю Петра и Надежду рядом и понимаю, что они действительно очень похожи. Высокие, темноволосые, статные, красивые. Вот уж повезло с генами. А вдруг…

И тут от неожиданной мысли я практически роняю горшок с плющом.

А вдруг я и по Надежде слюни пускала — исключительно платонические, конечно, — потому что где-то там на подсознательном уровне она напоминала мне его? Улыбки у них вот совершенно одинаковые. Ну, не эти его фирменные с вздёрнутым уголком губ, а те, широкие, радостные, лучезарные, когда хочется улыбнуться в ответ, — вот они точно были один в один. И запах ещё, деревяшки эти. Надин томный сандал казался мне отражением её мужского характера, внутреннего стержня, удачно скрытого в нежности тёплого парного молока. Ан нет, кровь у них так пахла, наверное — чащами да буреломами. А у Петьки ещё и…

Ну какого Петьки? Петра. Петькой он для меня был когда-то давно и недолго. Отболело. Почти не вспоминала. Лукавлю, конечно, и почему, почему вдруг так волнуюсь?!

На оставшиеся окна я расставляю цветы в спешке и не очень стараюсь, стремлюсь закончить работу скорее, обещаю себе поправить всё завтра. Собираю коробки, хватаю пальто и уже хочу сбежать, когда в зал возвращается Надя и останавливает меня в дверях.

— Ася, хорошо, что ты ещё здесь! — говорит она, ныряя за барную стойку. — Задержись на пару минут, пожалуйста. Пётр просит зайти в подсобку, там что-то с твоим договором.

Просит зайти. В подсобку. Пётр.

Нерешительно киваю, возвращаю пальто на крючок и понуро иду к служебным помещениям.

Я уже была в подсобке раньше. Надежда намеренно не хотела себе отдельный кабинет за толстой дверью, поэтому совместила рабочее место с комнатой отдыха для персонала, чтобы можно было и дела обсудить, и дружески поболтать. Я запомнила, что в подсобке был стол, заваленный техникой и вавилонами бумаг, полки для документов, большой диван и шкаф для личных вещей сотрудников. А теперь там ещё был Пётр.

Замираю на секунду перед дверью, косясь на ручку. Расправляю плечи, одёргиваю свитер, пробегаю ладонью по волосам — исключительно по привычке, да. Выдыхаю и одолеваю последнюю преграду.

Пётр в белоснежной рубашке сидит за столом, уставившись в бумаги. Мгновенно поднимает голову, и я чувствую, как по мне скользит его взгляд — осторожно и ненавязчиво. Минует места, где обычно мужчины задерживаются, чуть замедляется на открытом участке кожи на шее, а потом останавливается на глазах.

На его лице появляется едва различимая улыбка. На его идеально красивом лице с острыми скулами и полными, чётко очерченными губами. Интересно, у них по-прежнему тот же вкус, что я помню?

— Пётр Алексеевич?

Он ухмыляется, кладёт ладонь на бумаги перед собой.

— Анастасия Николаевна Романова. — Смотрит, смотрит. — Ты даже похожа на неё. На тёзку свою.

Я вскидываю бровь. Во-первых, люди редко замечают, что я действительно полная тёзка последней русской княжны. Для меня это как маленький тест на эрудицию, что ли, и Пётр его внезапно проходит. А во-вторых, чем я могу быть на неё похожа? Разочаровала отца, родившись четвёртой дочерью, а не долгожданным сыном? Выросла маленькой и плотной не под стать сёстрам, которые дразнили её кубышкой? Дольше всех сопротивлялась смерти, что пришлось добивать штыками и прикладами? Якобы чудом спаслась, что аж тридцать женщин выдавали себя за неё?

— И чем? — не выдерживаю я.

Пётр встаёт из-за стола, обходит его, присаживается на край, скрестив ноги в лодыжках, и я невольно замечаю, как туго в этой позе чёрные брюки обтягивают его бёдра.

— Говорили, что она словно сделана из ртути, а не из плоти и крови.

— В смысле ядовитая? — тихо спрашиваю.

— Вовсе нет, — так же тихо отзывается он, и в голосе проявляется знакомая хрипотца.

И глаза улыбаются ласково.

— Что-то не так с моим договором? — я резко прерываю едва зарождающийся вальс взглядов.

Пётр глубоко вздыхает, смотрит через плечо на лежащие на столе бумаги, выдерживает небольшую паузу и снова смотрит на меня.

— С договором всё так.

— Тогда зачем просил зайти?

— Сказать привет? — Брови ползут вверх, складывая кожу на лбу в морщинки и делая взгляд простым и открытым. — Присядешь, может?

Очень трудно устоять, очень, вот честно.

Особенно потому, что примерно так он и смотрел на меня, когда говорил, что камешки до моих окон не долетают.

Чувствую, что ничем хорошим это не закончится, но захожу в подсобку, закрываю за собой дверь и присаживаюсь на подлокотник дивана.

— Ну привет, — говорю, и губы по собственной воле изгибаются в улыбке.

Мы смотрим друг на друга ещё несколько мгновений — с интересом и внезапной хрупкой нежностью, а потом он спрашивает:

— Заклинательница трав, значит?

По официальной версии, виновным в моей карьере флористки считается Матвей, и он гордится этим и не устаёт принимать благодарности. Но сама я всегда знала, что идея принадлежала вовсе не ему.

— Однажды под Новый год кое-кто дал дельный совет.

— Ну, ты уже явно лежала в этом направлении, — пытается снизить степень собственной важности Пётр, но вид у него всё равно довольный.

— Возможно, — пожимаю плечами. — Юрист и брат, значит?

— Юрист, брат, водитель, грузчик, электрик и иногда даже сантехник, — ухмыляется он. — Надя кого угодно сведёт с ума своей «Пенкой».

— Я думала, что просто электрик. Электрик-интеллектуал. Ну, который может и лампочку заменить, и Сэлинджера процитировать.

Напрасно я это сказала, наверное. Потому что и воспоминания снова накатывают, и кончики ушей горят, и руки кажутся рудиментом — опять не знаю, куда их деть, поэтому провожу ладонью по волосам, выхватываю прядь и принимаюсь бездумно накручивать её на палец. Пётр ничего не говорит, только смотрит, смотрит на меня, и его взгляд вновь ощущается физической лаской.

— Кстати, спасибо за ремонт стиральной машины. — Опускаю руку и зажимаю её коленками, чтобы не мешалась. — Не было возможности поблагодарить раньше.

Вообще-то, в январе я психовала и хотела вернуть ему деньги — перевести на счёт по номеру телефона, а если не получится — отправить почтовым переводом, прям с квитанцией и голубями. Но Сонька меня отговорила, убедила, что мне нужно позволить ему быть мужчиной, а себе — принимать мужскую заботу.

— Пустяки. Слушай…

Он не договаривает, потому что лежащий на столе мобильник начинает шумно, протяжно и свирепо вибрировать от входящего звонка. Пётр бросает на экран раздражённый взгляд — совсем не такой, каким он только что гладил меня.

— Ась, извини, нужно ответить. Это по работе. Очень важно и, боюсь, надолго.

В голосе досада. Я поспешно вскакиваю с дивана.

— Я тогда пойду.

— Извини, ладно? — повторяет он. — Мы…

Но бессердечный телефон взрывается особенно противным дребезжащим рокотом, Пётр снова не договаривает, и я так и не узнаю, в какой вселенной существует это стародавнее «мы».

Хватаюсь за ручку двери и распахиваю её, а он наконец отвечает на звонок. Встаёт, засовывает руку в карман, отворачивается к полкам с папками-регистраторами и начинает тихо, но резко рычать в трубку. Сыплет неизвестными терминами, номерами статей и ругательствами. А я…

А я застряла в дверях. И беззастенчиво глазею на него, пока он не видит. Даже понимаю, как глупо это выглядит, но совершенно ничего не могу поделать, стою и таращусь.

Потому что тогда, в январе, он был пацаном. Пусть эрудированным, пусть с дорогой машиной и квартирой в центре города, но всё равно пацаном. Ловил орехи ртом, носил дурацкие разноцветные носки, присылал смайлики с оленем и обнимал некрасивую девчонку в рваной футболке. А сейчас вдруг совсем другой. Мужественный, собранный, серьёзный. И не скажешь, что под выглаженной рубашкой притаились нелепый детский шрам и татуировка. Что с таким же упорством, с каким он сейчас разносит кого-то в пух и прах, он может спорить с котом за право лежать на диване. Не скажешь, что он обожает кино про супергероев и ненавидит театр, зато охотно поверишь, что этот человек пересмотрел всю фильмографию Феллини и минимум дважды был в Большом. Впрочем, я и тогда верила. Я всегда ему верила.

Наверное, я тоже умею прикасаться взглядом, потому что Пётр оборачивается и застаёт меня врасплох, щурится.

— Дань, жди, — говорит он в трубку, прижимает её к груди и вопросительно смотрит на меня.

— Просто… — начинаю я, изо всех сил стараясь соврать как-нибудь правдоподобно, но мастер переводить тему не выходит на связь, и я сдаюсь, приваливаюсь виском к дверному косяку. — Просто я никогда не видела тебя таким. В деловой одежде, гладко выбритый, важный. Говоришь умные вещи на юридическом языке — я половину не понимаю, значит, точно умные. Распекаешь там кого-то. Открываешься с новой, неизвестной мне стороны.

Пётр хмыкает, совершенно игнорируя орущего в трубку собеседника — так, что даже мне слышно, — и на его губах снова появляется едва уловимая улыбка.

— И как тебе? — спрашивает.

— Что?

— Новая сторона.

И я говорю глупость. Такую несусветную, что потом ещё долго буду её вспоминать, виновато скрипя зубами и поджимая пальцы ног. И жалеть, жалеть, жалеть. Но слова слетают с моих губ быстрее, чем я могу оценить сопутствующий ущерб, который они нанесут. Слетают и повисают в тесноте маленькой подсобки, опаляя мои щёки румянцем.

— Пока мне всё нравится.

А потом я закрываю за собой дверь, проношусь мимо барной стойки, на ходу прощаюсь, хватаю пальто и выскакиваю на приятно холодную, влажную после снегопада улицу. И иду прочь.

Вываливаюсь из троллейбуса и жадно втягиваю носом воздух. Не помогает: он густой, сухой, пропитанный августовским зноем. Делаю пару шагов в сторону, пропуская нестройный поток абитуриентов и их родителей, вытираю тыльной стороной ладони пот со лба. Нестерпимо хочется стянуть с себя это синтетическое платье, встать под прохладные струи душа, а потом обернуться влажной простынёй и лечь в постель, но я цепляю глазами указатель «Приёмная комиссия», вздыхаю и плетусь вслед за троллейбусной процессией.

В университетском дворике людей ещё больше. Воспроизводят броуновское движение, кучкуются, галдят. Мне надо бы идти по стрелочкам, но я так вымотана дорогой, что хочется присесть на минуту, остудиться, перевести дух. Замечаю скамейку в тени тополей, плюхаюсь на краешек, вытягиваю ноги и принимаюсь рассматривать собственные голени. Они бело-розовые и даже, кажется, немножко голубые, явно выделяются на фоне мельтешащих загорелых тел, буквально сияют в плотном жёлтом августе. Но ещё сильнее сияет чья-то голень рядом, крепко укутанная в белоснежный гипс. И, словно вишенка на торте, торчат маленькие пальчики с облупившимся красным лаком.

Меня почему-то умиляет этот контраст, и я поднимаю глаза на сидящую рядом девчонку, обладательницу голени в гипсе. А она плачет. Сидит, склонив голову к груди, беззвучно дёргает плечами и пускает пузыри носом. Такая славная: светленькая, взъерошенная, как воробей, нижняя губа дрожит. Натягиваю длинный рукав на пальцы — да, не лучший вариант для лета, но в мамином шкафу были только такие нарядные платья, оставшиеся от пришедшейся на восьмидесятые юности, — зажимаю край ткани в кулаке и вытираю костяшками разлившиеся под носом девчонки озёра. Она вздрагивает и поворачивает ко мне лицо, красное и опухшее.

— Ну, чего нюни распустила? — ласково спрашиваю я.

Она пару секунд рассматривает меня, будто оценивает, можно ли мне доверять, враг я или друг, а потом разрождается новой порцией слёз.

— Они обещали снять его сегодня! — указывает руками с растопыренными пальцами на гипс. — Обещали, понимаешь? А потом сказали: походи-ка, деточка, в нём ещё неделю! А я ногу свою уже почти месяц не видела, вдруг там какое-нибудь, не знаю, витилиго[8]! И родакам сказала, чтобы не ездили со мной, что сама справлюсь, после больнички сразу в универ доки подавать! Еле доползла сюда, думала, что буду вся такая красивая-взрослая-самостоятельная, а вышло, что по-прежнему хромоножка! Ты посмотри на них! А на меня! Хотела потом по городу гулять, на теплоходе кататься, мороженое есть, а как теперь?! Как?!

Она втягивает ртом воздух, чтобы приступить к очередному акту рыданий, и я вдруг произношу:

— А я ляжки натёрла.

Девчонка замирает, хмурится, смотрит на меня вопросительно.

— Ну, тут, между ног, — указываю пальцем на внутреннюю сторону бёдер. — Почему-то думала, что смогу пешком до университета дойти, но через полчаса вспотела до трусов. И натёрла. Жжёт адски, каждый шаг — боль.

Она хмыкает, чуть наклоняется ко мне и понижает голос:

— А ты разве не знаешь, что если помазать ляжки шариковым дезодорантом, ничего не натирается?

Я делаю большие глаза и с откровеннейшим изумлением таращусь на неё.

— Что, правда?!

Мой мир никогда не будет прежним.

А она смеётся. Легко и звонко.

— Меня Соня зовут, — говорит.

— Меня Ася.

— Я на рекламу поступаю. А ты?

А я… не знаю. Знаю, что именно в этот вуз, потому что здесь когда-то училась мама. Знаю, что на гуманитарное направление, потому что буковки мне милее циферок. Знаю, что попала в списки на все факультеты, куда подавала заявления, но даже сейчас, сидя в университетском дворике, ещё не выбрала, на кого хочу учиться.

— Я тоже на рекламу, — отвечаю я.

— Супер! Давай отдадим аттестаты и пойдём кататься на теплоходе и есть мороженое?

Улыбаюсь. Впервые за этот день. Впервые за много-много дней.

— Давай.

— А ещё проколем мне ухо — давай?

— Давай.

Соня от радости даже хлопает в ладошки, а потом начинает неуклюже подниматься со скамейки, опираясь на здоровую ногу.

— Молодой человек! — окликает она проходящего мимо щуплого паренька в очочках. Он шарахается от неё, но оборачивается и неуверенно тыкает пальцем в свою худую грудь. — Да, да, ты! Как тебя зовут?

— Ма… Ма-Матвей, — всё ещё с сомнением глядя на решительную Соню, бормочет он.

— Как? Матвей? Будь так добр, Матвей, помоги мне дойти до приёмной комиссии. Пожааалуйста!

И она обезоруживающе улыбается.

* * *

Если обогнуть «Пенку» с правой стороны, нырнуть в крошечный дворик, спуститься по ступенькам, пересечь широкий бульвар на месте русла давно загнанной в трубу реки, а потом подняться по ещё одним ступеням, уже крутым, можно попасть на узенькую улочку, всегда забитую припаркованными машинами и наполненную руганью запутавшихся в поворотах пешеходов и автомобилистов. Здесь сосредоточена городская бюрократия — специально для тех мамонтов, которые ещё не научились пользоваться сайтом «Госуслуг» и предпочитали проводить время в очередях. А ещё здесь на одном из этажей высокого офисного центра располагается рекламное агентство, в котором работает Сонька.

Если обогнуть «Пенку» с правой стороны и преодолеть весь маршрут очень, очень быстро, то можно ворваться в Сонькин офис уже через десять минут. С дикими глазами и выступившей над верхней губой испариной.

Я мечусь по кабинетам, раздаю рассеянные приветы знакомым лицам и нахожу подругу на кухне. Она задумчиво размешивает сахар в чашке кофе, уставившись в одну точку, но оборачивается на моё шумное появление, быстро сканирует меня взглядом и делает свои выводы.

— Немножко SOS? — спрашивает.

В ответ я строю какую-то неопределённую гримасу, Сонька понимающе кивает, отливает половину кофе во вторую чашку и воровато оглядывается на дверь. Потом ныряет рукой в шкаф и достаёт хорошо спрятанную за упаковками конфет и круассанов початую бутылку коньяка. Наливает по крышечке в каждую чашку и прячет обратно.

— За мной, — говорит она, подхватывает кофе и выходит их кухни.

Мы пристраиваемся у подоконника в офисном туалете, заперев дверь, и Сонька закуривает в форточку, чего, конечно, делать нельзя, но ведь сейчас немножко SOS, правда?

— Не томи, Ась! — нетерпеливо требует она, делая глоток.

Сонька числится руководителем группы по работе с клиентами. Если мои таланты в рекламе вылились в тексты, то Сонькины — в способность всё придумать, организовать, делегировать и собрать воедино в финале. Если я могу буковками продать снегоход бедуину, то Сонька явится на рассвете с этой идеей, а к вечеру уже доставит сам снегоход в пустыню — с фанфарами и конфетти. И её очень за это ценят — хорошей зарплатой и премиями.

А ещё она у меня красотка, конечно. Стоит вот сейчас на сквозняке в серой меланжевой футболке и узкой кожаной юбке, вроде бы и офисная курица, но грубые чёрные ботинки с хромированными побрякушками и десяток серебряных серёжек в ушах говорят, что нет, творческая личность. Я уже привыкла, что новую дырку в ухе Сонька делает каждый раз, когда добивается какой-то серьёзной цели, такая у неё доска почёта. А вот короткая стрижка гарсон и выкрашенные в перламутрово-серебристый, под седину, цвет волосы были нововведением, и я пока не определилась, делает это её нежной нимфой или жёсткой стервой.

— Мне через пятнадцать минут выезжать на встречу с клиентом, — торопит меня Сонька. — Уже через тринадцать.

— В общем, — начинаю я, отпиваю кофе с коньяком и морщусь. — Какая мерзость! В общем! Оказывается, у Надежды есть брат.

— Угу.

— Его зовут Пётр.

— Дурацкое имя.

— Нормальное имя!

— Да пофиг. Ну и?

Сонька затягивается, ожидая продолжения, но я молчу, нервно постукиваю пальцами по подоконнику и жду, когда она сообразит, что не так уж много Петров мы встречали в жизни.

— Что, тот самый?! — наконец восклицает она, закашлявшись.

— Тот самый, — подтверждаю я. — Новогодний.

— И как ты узнала?

— Он сам пришёл сегодня в кофейню. Юристом там числится.

— И?..

— По-прежнему красивый, зараза.

Сонька делает глоток кофе и поджимает губы.

— Как всё прошло?

— Надя нас познакомила. Полагаю, она не в курсе. И хорошо, было бы неловко, если бы…

— Было бы неловко, если бы ты трахалась с её мужем, — перебивает меня Сонька, махнув рукой. — Брат — это всё ерунда. Так что не парься.

— А я парюсь, Сонь, — жалостливо пищу я. — Потому что он весь такой невероятный со своими ногами, губами и скулами, и я сначала сожрать его хотела прямо там, а потом начала такую херню нести, ооой! Знаешь, я же вроде забыла всё, но стоило ему глянуть на меня этими своими глазищами, а там бездны, космосы и черти, и вот я уже не сильная и независимая, а пятнадцатилетняя дура в пубертате с беснующимися гормонами! А я не в том возрасте, между прочим, из меня уже можно двух пятнадцатилетних дур сделать!

— Что сказала-то?

— Чего не стоило. Запустила второй раунд игры, кажется. Он точно всё понял.

— Ну, и тебя понять можно. Как там говорят? Юристы же такие сексуальные, они даже дела возбуждают…

— Сонь, блин!

— Ась, рано или поздно вы всё равно бы встретились. Таковы особенности жизни в нашем проклятом посёлке городского типа.

— В нашем проклятом посёлке городского типа, помимо Петра, ещё полмиллиона жителей, и я как-то рассчитывала затеряться в этой толпе. Никиту же я за — сколько? шесть лет? — не встретила.

— Фу, — очень красноречиво кривится Сонька. — Но если этот твой Пётр весь такой сладенький, умеет в оргазм, а у тебя по-прежнему мокнут труселя от одного его вида, может, попробовать ещё разочек?

— Иногда я жалею, что обещала рассказывать тебе все подробности своей личной жизни.

— Это было обещание во благо, — напоминает она.

Вздыхаю, задумываюсь и отпиваю мерзкий кофе, уже даже не морщась.

— Я больше не даю вторых шансов, Сонь.

Сонька, ещё секунду назад потешавшаяся над ситуацией, в которую я себя загнала, крепко сжимает мои пальцы. И совершенно игнорирует факт, что в запертую дверь туалета начинают негромко, но настойчиво ломиться.

— Только как теперь смотреть на него — не представляю, — вздыхаю я. — О, я откажусь от заказа, точно! Не буду доделывать, извинюсь перед Надей, верну предоплату…

— Так, стоп! — Сонька вскидывает руки. — Ты не можешь. Это непрофессионально.

— Но как мне туда ходить?! — возражаю я, потихоньку скатываясь в истерику. — Ещё раза два придётся, а если он будет там, если опять начнёт разбрасываться своими улыбочками, если опять посмотрит на меня так, если…

— Ася! — Сонька кладёт руки мне на плечи и легонько встряхивает. — Успокойся!

— Я спокойна, — цежу сквозь зубы. — Я, блядь, Будда.

— Слушай тогда, Будда. Ты не можешь отказаться от заказа. Это очень хорошие деньги, ты сама говорила, а деньги тебе нужны. Бизнес твой переживает не лучшие времена, тебе зиму продержаться надо, сосать лапу не вариант. А ещё ты на машину откладываешь. Нет, мы с Матвеем, конечно, можем и дальше тебя возить, это вообще не проблема, но ты настаивала, что неудобно, стыдно, бла-бла и хочешь сама. И подумай, как ты подведёшь Надежду. У неё открытие через несколько дней, ты не можешь слиться, не закончив.

— Не могу, — соглашаюсь я, понимая, что других вариантов у меня совершенно нет. — Надя же такая… волшебная. Богиня. Её нельзя подводить.

Чувствуя, что моя истерика закончилась, не успев начаться, Сонька удовлетворённо делает последнюю затяжку и тушит сигарету под струёй воды в раковине.

— Вот и славненько. Правда, меня порой настораживает твоё восхищение другими женщинами.

— Твои сиськи мне по-прежнему нравятся, — улыбаюсь я, и мы синхронно переводим взгляд на Сонькин бюст.

Грудь у Соньки шикарная. Раньше мы ласково называли её четвёрочкой, но когда минувшим летом среди Сонькиных клиентов появился шоу-рум нижнего белья, она опробовала на себе бра-фиттинг и выяснила, что двоечек, троечек и четвёрочек не существует, есть только на первый взгляд загадочный, но очень важный циферно-буквенный код, открывающий дверь в мир идеально сидящих лифчиков. Сонькина четвёрочка оказалось редким в российских магазинах размером 65H: узкая спина, пышная чашка. Но стоило ей надеть тот самый бюстгальтер, как объёмы правильно распределились, встали на место и перестали мешать. Теперь Сонькин бюст радовал её саму, её мужа, её клиентов мужского пола, ну и меня, хотя я как-то и попыталась высказать теорию, что лифчики созданы лишь для придания груди стандартной формы, которая считается мужиками сексуальной, а на самом деле женщины имеют право на грудь всех форм, размеров, объёмов, расположений и направлений сосков. Но Сонька ответила, что я со своими классическими прыщиками и коллекцией хлопковых бюстгальтеров, которые можно, в принципе, и не носить, просто ничего не понимаю в болях в спине и кровавых ранах на плечах от бретелей. Это была единственная часть тела, где Сонька никогда не находила странных болезней от скуки.

За дверью туалета продолжаются активные шуршания, теперь уже дополненные робким «Софья Анатольевна, а вы там?», но Сонька неспешно подходит к зеркалу, поправляет юбку и внимательно осматривает себя со всех сторон.

— А как ты считаешь, — задумчиво спрашивает, — задница не слишком большая? Может, у меня начальная стадия стеатопигии[9]?

Напрасно я полночи волновалась, что встречу Петра в «Пенке» снова. Напрасно придумывала дерзкие ответы, если он вдруг спросит, как я жила без него всё это время. Напрасно с особой придирчивостью подбирала свитер. На следующее утро его в кофейне нет, и пока я слежу за установкой фитоламп на потолке, развешиваю цветы в плетёных кашпо и подбадриваю тонущую в делах Надежду, он так и не появляется.

И через день — тоже. Я вношу последние правки в оформление, расставляю автополив, даю подробнейшие инструкции по уходу за цветами, дважды устно, один раз письменно и контрольным файлом по электронной почте. Забираю акт выполненных работ, спрашиваю у Нади, нужна ли моя помощь на открытии, а она отвечает, что примет исключительно моральную поддержку в качестве гостьи.

Всё утро субботы я очень сильно сомневаюсь, что мне стоит ехать в «Пенку». Интуиция выдаёт такие кульбиты, что хочется зарыться в одеяло с головой и не выходить из дома до весны. Хорошенько поторговавшись с самой собой, я всё-таки решаю, что есть у меня какой-то вымышленный долг перед Надеждой, и зову Соньку и Матвея пить кофе. И даже немножко наряжаюсь: джинсы поуже, блузка в мелкий горошек вместо свитера, коричневый ремень и ботильоны в цвет. И ресницы крашу. Исключительно чтобы соответствовать праздничной атмосфере кофейни, ничего больше, нет.

В «Пенке» творится что-то невообразимое. Перед входом раздают бесплатные кофейные шоты десятка вкусов, под окнами установлена пара столиков с пледами и обогревателями, внутри играет диджей, проходит лотерея, нанятые стюарды носятся по залу, за барной стойкой Ярик и Рита нон-стопом варят кофе и делают смузи. Людей тьма. За те десять минут, что мы стоим в очереди, я успеваю заметить Надежду в красивом платье в нескольких местах: она умудряется отнести кому-то десерты, приветливо поболтать с семейством на диванчике, выскочить на улицу и убедить нерешительных дегустаторов кофейных шотов зайти внутрь погреться и перекусить пончиками; убежать на кухню, вернуться с блюдом маленьких шоколадных пироженок и наказом выдавать их бесплатно всем гостям с детьми, а потом поймать мельтешащую под ногами дочку Наташку, смять в объятиях и с десяток раз поцеловать в макушку.

Мы делаем очень большой заказ, а Сонька даже включает привереду и просит латте на безлактозном молоке. Рита и бровью не ведёт, достаёт из холодильника нужную коробку, со спокойной улыбкой варит кофе, а потом ещё и вырисовывает пенкой котика в Сонькиной чашке. Надежда забегает за стойку, сжимает ладонями мои руки, строит страшные глаза, признаётся, что такой ажиотаж, что даже Мишка, её муж, сейчас моет посуду на кухне, а потом пытается выдать наш заказ за счёт заведения. Но я возражаю, называю это вкладом в развитие и отплачиваю полностью и даже немножко сверху.

Мы чудом находим столик в углу. Матвей сразу же впивается в ролл с фалафелем и блаженно урчит, пока белый соус капает ему на бороду. Сонька вертит головой по сторонам, активно комментируя дизайнерские находки и утверждая, что стоящие на столах стеклянные банки с побегами монстеры — это вообще очень круто и по-домашнему. Я обращаю её внимание на стопку книг и керосинку на полке, поясняю, что это буккроссинг, и предлагаю ей разгрести наконец свои книжные завалы. Сонька возражает, что цундоку — это искусство, ещё наступит тот день, когда в мире не останется печатных книг, а она раз — и откроет тайную библиотеку для избранных. И разбогатеет.

Смеюсь, но в лучших традициях трудоголика-перфекциониста замечаю, что цветам вон на той полке не хватает пестроты или, может, глубины оттенков, сюда стоило бы добавить растение с тёмными листьями. И вон туда тоже. А, кстати, надо похвастаться перед Сонькой кофейными деревьями, она же не верила, что я смогу вырастить их в нашей унылой средней полосе. Вскидываю палец, разворачиваюсь на стуле и замираю.

У барной стойки стоит Пётр. Улыбается Надежде, кивает в ответ на её торопливую эмоциональную речь. Рядом с ним девушка. Спиной ко мне. Тоненькая, в юбчонке и короткой куртке с меховой опушкой. Пышные светлые волосы волнами скатываются с плеч. Что-то щебечет, звонко смеётся и касается Петра за локоть.

Ну конечно.

Варя.