38. Миграции диких лошадей

Ночь двигала стрелки часов вперед, к рассвету. Формально, ей некуда торопиться.

Формально, она больше не служанка, раз так сказал ее наниматель, но, почему-то, сейчас это злило и царапало еще сильнее. Сальровелл может встать, и к восьми утра ждать новых заданий, а может не вставать. В любом случае теперь на нее будут косо смотреть, что бы она не сделала. Застревая в своем недоверии и одиночестве, девушка медленно закрыла глаза. Последнее время все, что она делала — злилась и плакала, осознавая боль и несправедливость своего положения, ситуации, и целого мира в целом, который отнял у нее самых родных людей.

Она не сможет получить визу, потому что Холгард тут же подаст на нее в суд. За кражу лошади, за нарушение трудового договора. Может, еще чего навесит сверху.

Но ему не нужны были деньги. Нона знала, что из поместья он просто ее не выпустит. Особенно после того, что сказал… не выпустит. Ни за что.

Моргая, «синяя» видела микросны, каждый раз впадая в свою личную, маленькую кому. Её не хотелось покидать, но иллюзия теплых прикосновений, чьего-то дыхания, низкого голоса… быстро возвращала в реальность.

Видев, как светлеют бесконечные облака, можно было сделать вывод — рассвет.

Очередной бледный, туманный рассвет, похожий на все прочие, очередной день здесь, очередная моральная пыточная камера. Как ни странно, воздух, что проникал из раскрытого окна казался теплей, чем обычно, возможно, дожди, наконец, отступили.

Уверенно поднявшись с кровати, Нона закинула светлые, немного спутанные волосы назад, и, изучая свое отражение в маленьком зеркале, решила ленту сегодня не надевать. Не надевать ее вообще, раз на то пошло. Просто форма, и пусть как хотят, так и зовут. Возможно, «бывшая синяя», или «бывшая голубая»… а можно вообще «белая». Ведь на шее, кроме белого воротника, не было теперь ничего. Игрушка хозяина, своего господина, теперь даже не горничная. Скорее уж, робот, пикантно разбавляющий человеческий состав поместья. Ни для чего не предназначенный, ни для чего ненужный. Так, подправить самооценку владельцу столь богатого места. Женская особь, теперь, тенью перемещающаяся из угла в угол, не знающая себе места, да и не имеющая его. Человек с маленькой буквы.

Без целей, семьи, и дома, с абсолютной, бескрайней пустотой внутри, которую постепенно вытесняла злоба.

Покачав головой, она вышла из маленькой, но такой уютной и уже привычной каморки. Раз теперь гость, значит, не обязана слепо соблюдать условия контракта.

Значит вольна делать, что душе угодно, и не важно, как на это посмотрят.

В коридоре неловко топталась «зеленая». Она, вроде как, пыталась создать иллюзию деятельности, но тут же оживилась, когда подруга вышла. Очевидно, ждала её.

— Ну ты… ты как после вчерашнего? — Бель отвела глаза в сторону. — Все… нормально, если что. Как минимум мне нормально, что шеф в тебя влюблен. Мне кажется, это круто. Так что ты… будешь делать теперь?

— Ничего. — Нона стиснула зубы. — Ничего не буду делать. Возьму книгу, посижу в библиотеке, почитаю.

— Я не о том. В смысле ты… приняла его признание, или как? — Взгляд «зеленой» становился грустным.

— Нет. А он схватил меня за лицо, и сказал, что это неправильный ответ. — Сальровелл жутко рассмеялась, затем нервно всхлипнула. — Пусть измывается над кем-нибудь еще. Спать с ним оттого, что он сказал «я люблю» я не буду, пусть катится к чертям. И мне плевать, если он увидит этот диалог на своих камерах. — Кулаки сжимались сами собой.

— Зачем ты с ним так? — Анабелла опустила глаза. — Может он от чистого сердца сказал, ты не думала?

— Ага. Наверно, так же «от чистого сердца» он говорил о любви Эмили. Потом предыдущей «оранжевой», теперь моя очередь слушать. Я, конечно, не доктор наук, но закономерность здесь не заметит только идиот. — Она уставилась на коллегу, словно намекала ей, кто тут «идиот», но Бель упорно игнорировала этот выпад. — А знаешь что еще?! Любовь… хах. Если бы он меня правда любил, он бы отпустил меня ночью. Он бы мне помог!!! — Сальровелл красными от слез глазами вытаращилась на собеседницу. Голос срывался, а лицо искажалась от больной, аффективной ярости. — По «милости» моего работодателя я не смогла. И это ты называешь «любовью», да?! Твою мать, у меня умер последний член семьи!!! — Она переходила на крик.

— Нона… — «Зеленая» тяжело вздохнула. — Ну а если прикинуть. Ну… логически рассудить. Ты в ту ночь украла у хозяина лошадь, приехала на ней в город. Как быстро лошадь скачет? Ну… часа за два за три ты, наверно, в город добралась. А теперь прикинь… ну… если бы он дал тебе денег. Сперва приехала бы машина из города, и то не сразу, была же ночь. Даже если бы её мистер Холгард вызвал, ну, часа полтора пришлось бы подождать, это точно. Пока водитель проснется, пока оденется, пока приедет… потом еще ехать назад, в город. Мне кажется, по часам вышло бы тоже самое. — Бель сдвинула брови. — Это мое мнение, просто, если прикинуть. Ну и брат твой… у тебя вроде что-то типа порока сердца нашли, да? Я просто не помню уже название. Даже если бы ты чудом влезла к нему в доноры операция на костном мозге — это охренеть же можно. Ты когда-то говорила, что его вообще в другую страну собирались вести, а тут здесь… с устаревшим оборудованием, такая операция… ну… ты бы правда могла не проснуться. — Анабелла отвела взгляд. — Ну и мистер Холгард, наверно, не хотел, чтобы ты умерла. Ну то есть… ты не хотела, чтобы умер брат, а он не хотел, чтобы ты умерла. Мне кажется так было…

— Ты на что это сейчас намекаешь? — Сальровелл вытаращила гневный взгляд на коллегу. — Ты… его оправдываешь?! При том что ты не была на моем месте. Ни одной минуты. Ни секунды. — Она начала нервно, нездорово смеяться. — Ты не представляешь, на что мне пришлось пойти, чтобы мой брат жил. Через какую мясорубку унижений этот «мистер Холгард» меня прогнал. Знаешь кем я себя ощущала, когда по дому гуляла его, вроде как, девушка, а я носилась, и прятала ото всех глаза?! Или когда оказалась выставлена голой из его кабинета?! Или когда оттирала собственную кровь от его ковра!!! — Веки дергались, а ресницы намокали.

Казалось, у девушки вновь начинался нервный срыв. — Я пустила себя в расход. Я все поставила на жизнь моего брата, чтобы однажды ночью один мерзкий урод просто не выпустил меня из своего дома. Ведь он, конечно, может за меня решать, что мне делать, а что не делать. Куда надо ездить, а куда не надо. Я же его собственность!! — Вновь крик. — Если бы он сказал, что ненавидит меня, мне, даже, было бы легче. — Слезы стали капать на пол. — Я, хотя бы, могла бы его понять. А тут моего последнего родного человека стирает смерть, и он следом говорит, что любит. Он любит себя. Хотел, чтобы самая забавная игрушка осталась целой, и решил её запереть, чтобы не раздавала свои костные мозги, мало ли что.

— А ты бы что сделала? — Бель тяжело вздохнула. — В смысле… если бы твой, ну, брат, пытался бы кого-то спасти, а ты бы думала, что он не выживет. И спасти кого-нибудь… кого, как ты бы думала, спасти нельзя. Ну… потому что так мистер Холгард думал. Он сказал перед увольнением «желтой», что забрал его анализы и карту. И, мол, это неизбежно было… ну и… ты бы тоже своего брата просто отпустила бы и все? Молилась?

Сальровелл, сцепив зубы, резко отпрянула, и сжала кулаки.

— Я никогда не решала бы, что для человека лучше, а что нет! Это называется уважение, и свобода выбора. Если кто-то сделал выбор, я его приму!! И никогда, слышишь, никогда больше не заговаривай со мной о том, что твой Холгард хороший. Никого из вас он так не мурыжил. Никого… так что заткнитесь. — Нона резко прошла мимо подруги, глотая слезы. Иногда стирала на ходу их с бледного, злого лица.

— Мне кажется, ты лукавишь, «синяя». — Как-то странно, но очень тихо ответила «зеленая», глядя той вслед. Сальровелл совсем не спешила принимать выбор Полианны, когда та решила прямо в особняке покончить с собой. Совсем не спешила. Или это было «другое»? А как же свобода выбора? Выбор предыдущей «оранжевой» был — покончить с собой. В какой-то момент. Что если для Рика выбор Ноны в ту ночь выглядел примерно так же? Безумным и суицидальным. Так же она не очень-то уважала выбор брата, который хотел махнуть рукой на лечение, и просто прожить остаток дней рядом с сестрой.

Он со странным исступлением смотрел в монитор, наблюдая за, практически, скандальным диалогом. Иногда отводил взгляд в сторону, иногда прикрывал глаза ладонью. То ли от печали, то ли от стыда. А, может, и от того, и от другого.

«Знаешь, кем я себя ощущала, когда по дому гуляла его, вроде как, девушка, а я носилась, и прятала ото всех глаза? Или когда оказалась выставлена голой из его кабинета? Или когда оттирала собственную кровь от его ковра.»

Рик не знал, что на это сказать. Хотя эти слова предназначались даже не ему, он не знал. Говорить в свое оправдания нечего, потому что оправдания не было. Он делал это… просто так. Теперь можно только уставится в пол, и что-то мямлить про извинения, про то, что все изменилось.

А что, собственно, изменилось?

Должно быть, однажды, внезапно и бесконтрольно в нем появилась боль. Боль от созерцания чьи-то страданий. Зрела, сводила с ума, и заставляла предавать самого себя. Следом за болью пришел стыд и шок. Затем сожаление. Печаль, и снова стыд. Тяжелый камень, который привыкли называть виной. Он был виноват. Что теперь говорить? Какой-нибудь дорогой подарок разве может изменить все, что было?

Мужчина запустил руки в волосы, и стал нервно их оттягивать. Взгляд бесконтрольно метался по полу. Сказать нечего, кроме как «прости меня».

Только это он уже говорил.

И не произвел никакого впечатления.

Сальровелл дошла до конца коридора, оперлась спиной на стену, и попыталась отдышаться. Холгард ей ничего не должен, с чего опять истерика? Или… теперь неформально должен, если любит? По крайней мере, должен был. А если все еще не должен, то и не любит. Наверно.

Быть может, если бы приехала в больницу раньше, все было бы по-другому.

Она тяжело дышала. Соленая, водянистая пелена застилала взгляд. Все внутри заворачивалось в узел, когда Нона вспоминала его слова. Он её разрушил.

Растоптал все, к чему она стремилась, ради чего жила. Тогда откуда это мерзкое, тянущее чувство? Настолько мерзкое, что не хватало воздуха. Тяжелое и горячее.

Девушка схватилась за собственные плечи, и сутуло наклонилась над полом. Она помнила, как он смотрит. Как трогает, как улыбается. Сейчас эти воспоминания, казалось, насквозь прожигали душу. Плавили её, разносили в клочья остатки хоть какой-то гордости. До сих пор о нем думает, и ничего не может с этим сделать. Раз за разом вспоминает «я тебя люблю», и ненавидит себя за это.

«Плохая привычка» отобрала у нее сердце, и превратилась в «стокгольмский синдром». Во всяком случае, в глазах Сальровелл, стокгольмским синдромом было с вожделением видеть сны о том, кто тебя уничтожил. Настолько стыдно и больно, что хотелось пустить пулю себе в лоб, если бы не устои. Её от себя тошнило.

«Нужно убираться отсюда» — шептала она сама себе, нервно сглатывая ком в горле.

Бежать, и не оглядываться. Может, расстояние, другой город и море вылечили бы раковую опухоль на её чувствах — любовь к человеку, который её разрушает.

Токсично отравляет своими касаниями, и даже своим дыханием. Пока не превратилась в зомби-секс-куклу, грезящую только о милости и прикосновениях своего высокомерного господина, пока не стало слишком поздно.

Стоило уйти чуть раньше, чем слишком поздно.

Ни одна мысль не приходила в голову. Хозяева просто так не отказываются от своих лучших кукол. Хозяева подают на них в суд, и мерзко посмеиваются потом, глядя как куклы отрабатывают свой приговор у них в доме. Что могло заставить Холгарда не возбуждать разбирательство, Сальровелл не знала. Точно знала, что просто так он не отпустит, и от этого сводило живот. Не отпустит.

По крайней мере, ей казалось, что смотрит он на нее именно как на куклу. Как на говорящий манекен, который дан ему в пользование. А то, что кукла влюбилась — не его проблемы.

Так было с Полианной.

Как уйти так, чтобы он не подал в суд? Выехать из страны тогда станет невозможно.

Никак, не при каких обстоятельствах. Нужно было все обдумать. Пойти, может, на прогулку, чтобы не созерцать больше этот мерзкий особняк, и не рвать себе душу.

Хотя бы… пару часов её себе не рвать.

Мысли о том, чтобы стать женой Шейна вызывали странные, скоблящие эмоции.

Противоречивые, которые тупой болью отдавались в сердце. Так было бы быстро и удобно. Что называется… по дружбе. Но все равно зубы сжимались сами. Почему-то.

Бежать, любым доступным способом. А потом она разберется со своим импульсивным замужеством. Сейчас — бежать отсюда. Подальше от человека, который её сожрет.

Слегка шатаясь, Сальровелл дошла до комнаты Ран, и, без стука, дернула на себя железную ручку. Дверь оказалась не заперта, вот только управляющая, увидев девушку, вздрогнула, и подавилась чаем:

— Доброе утро… что-то случилось?

— Да. Вернее, нет. Я хочу выйти, погулять за пределы поместья. Передайте это хозяину, не хочу с ним встречаться лично.

— Может, все-таки, сама ему об этом скажешь? — Женщина напряглась, нахмуривая брови. — Не создавай мне проблем, прошу тебя…

— Я никуда не убегу, просто хочу пройтись. Мне осточертело это место… пойду… отвлекусь. Скорее всего на север, к полю. Урожай уже собрали. Там просто гуляет ветер… и буду гулять я. Простите меня. — Нона притихла, медленно выдыхая.

— Что ж… наверно, в этом нет ничего криминального. — Мисс Таллис, кивая, отвела взгляд.

— Спасибо.

Словно зомби, неадекватно улыбаясь, Сальровелл вышла из дверей огромного дома, не оборачиваясь. Легкие наполнялись осенним, живым воздухом, а ноги сами несли ее к приоткрытым, темным воротам. Сегодня, по счастливой случайности они не были заперты. Быть может, Ал вывел лошадей, а, может, хозяин кого-то ждал…это не волновало. Небольшие туфельки цокали по влажной каменной дорожке.

Несмотря на то, что управляющая упорно кормила ее таблетками от сердца, успокоительными и витаминами, легче не становило, и в груди до сих пор что-то болезненно сжималось от каждого шага, от каждого неловкого вздоха. Тупые страдания зарождались где-то глубоко внутри, и не отпускали, не отпускали…

Порывы ветра снимали с деревьев желтеющие листья, и уносили их в серое небо.

Обойдя высокий, словно тюремный, забор, по мокрой, высокой траве Сальровелл направилась вперед. Бесконечная печаль все еще заставляла губы растягиваться в улыбке, а глаза намокать. Транс, в который она провалилась, не пугал и даже не смущал. Девушка его попросту не замечала, упорно переставляя ноги. Все шла и шла.

Единственным способом сбежать от Холгарда была для Ноны внезапность. Тихо сообщить Шейну о своем решении. Попросить его так же тихо взять билеты, так же тихо расписаться. Очень тихо. А, затем, в день получения визы отпроситься у Рика в город, и вылететь. Где-нибудь оставить заявление, и сбежать, пока на нее не наложили арест. Раньше, чем наниматель успеет натравить на нее правоохранительные органы. Раньше, чем почувствует неладное.

Хотя все в этом плане было испещрено дырами, он был единственным. Холгард мог отказать ей в поездке в город. Мог поехать с ней, или прицепить к ней Ран. А мог просто узнать все на какой-то из стадий, ведь он напрямую общался с Шейном.

Даже если попросить друга молчать обо всем, такой шанс оставался. Сальровелл не могла ему сказать, что висит на волоске от суда за кражу. Возможно, он тут же отозвал бы свое предложение… возможно. Проверять не хотелось.

Сколько прошло времени? Волосы развивались, взмывали вверх, рассыпались в воздухе. Через время на горизонте показалось седое поле, от чего несчастная почувствовала частые, колкие мурашки. Если бы она могла стать его частью — стала бы. Забыть обо всем, оставить все… и просто расти, тянуться листьями к свету.

Антрацитово-серое поле.

Окружающее пространство ощущалось, словно вакуум, хотя звуков вокруг было достаточно: далекий шелест деревьев, гул ветра, редкое конное ржание. Внезапно из пустых, абстрактных мыслей бывшую служанку выбила боль, на этот раз вполне ощутимая, физическая. Сделав шаг она не заметила небольшую яму, и, провалившись в нее, подвернула ногу. Отчаянно взвыв, усталое тело приземлилось на сырую, холодную землю. Тянущая боль. Девушка, как будто, только осознала, где находится.

Скорчившись, Нона взяла ногу, наблюдая, как росла сбоку стопы крупная опухоль.

Судя по всему, в ямке был камень, что сделало случайную травму еще более болезненной. Стиснув зубы, она раскрыла глаза и огляделась по сторонам. Похоже, в своем мнимом трансе Сальровелл зашла так далеко, что теперь даже не совсем понимала, куда возвращаться, а, главное, как. До ноги было не дотронуться, и, уж тем более, не встать на нее.

Одна, посреди поля, с сильно поврежденной стопой… отсутствующим взглядом Нона посмотрела вниз и тяжело вздохнула. Нужно что-то делать. Ползти, звать на помощь, попытаться встать на одну ноу… но она просто села, и задумалась.

Недоуменно клацала зубами, потому что даже телефон был безрассудно оставлен под подушкой на постели тесной коморки.

Ржание, и топот копыт становились все ближе и ближе. Случайная гостья пустого поля сморщилась, а потом широко раскрыла глаза. Осень. Миграции диких лошадей… По спине вновь поползли мурашки, она начала оборачиваться, пытаясь понять, с какой стороны пойдет небольшой табун, и будет ли ее тело частью их маршрута. Быстро растирая поврежденную конечность, Нона все время повторяла: «вовремя, блин…». Вскоре на горизонте показались кони, и она, понимая, что руки трясутся, нервно сглотнула. Их туши стремительно приближались, и, хватаясь за сырую траву, Сальровелл попыталась отползти подальше от их пути. Небольшой табун оказался рядом быстро и неумолимо, схватившись за голову, она обреченно прошептала: «прошу вас, не убейте меня…».