Глава 36

Наскоро попрощалась c Олафом, в который раз расцеловала и потормошила мелких, и, выскочив из дому, с наслаждением обернулась рысью.

Дядюшку я услышала заранее, как всегда.

В нескольких верстах от нас Котя учуяла моё присутствие и дала знак дядюшке. Когда я добралась до них, ведун закончил пить воду из ручья и остатки вылил себе на волосы.

– Дядя! – я с размаху обняла самого родного мне человека.

– И я рад тебе, девочка. Ну-ка, садись. Что за беда у тебя приключилась?

Почувствовав себя маленькой девочкой, я уселась рядом под пристальным взглядом дядюшки.

– Беда? – тихо повторила я, вспомнив три старушечьих лица, покрытых пергаментной кожей. – У меня?

– А то? Чего сердитая такая, дочка?

Привычно растрогавшись от его редкого «дочка», я отмахнулась.

– Да из-за Олафа рассердилась…

– Из-за Олафа? – сделал невинные глаза дядюшка. – А Олаф-то тебе чем не угодил?

– В том-то и дело, что угодил, дядюшка, – вздохнула я. – Тебе угодил. Ивасику с Солькой… Даже четырёхлапые на его стороне. И от этого мне только хуже. Такое ощущение, знаешь, что вы все против меня… объединились.

Голос у меня дрогнул.

– Так не люб, Йен? – тихо спросил дядюшка.

Разрываемая изнутри совершенно неведомыми прежде эмоциями – взрывными, нелогичными, противоречивыми до безобразия, – я помотала головой и с неожиданностью для себя разрыдалась.

Дядя как будто только того и ждал.

Хмыкнул, ничуть не удивившись, затем обнял меня за плечи, привлекая к себе и стал баюкать, как маленькую.

– Ну и дурёха же ты, девочка, – проскрипел дядюшка. – Это ж надо, придумать такое. Что Олаф нам важнее тебя.

– А разве не так? – всхлипнула я, понимая, что несу чушь, но от меня это уже не зависело. Как говорится, меня «несло». – Ещё и «привлекалка» эта… ик!

Нежно усмехнувшись, дядюшка поцеловал меня в макушку. В груди сразу потеплело, защемило от нежности и совсем чуть-чуть от стыда за свою детскую истерику. Вот так колесишь вдали от дома, мнишь себя взрослой, умной, самостоятельной, а так хочется, чтоб как в детстве – к дяде на колени – и чтоб все беды сразу… р-раз!.. и тоже детскими стали…

Потёрлась щекой о тёплое плечо, вдохнула родной запах. И тотчас, как в детстве, почудилось, что всё будет хорошо. Всё как-то самой собой решится, и решится правильно и остроумно, потому как иначе вовсе и быть не может!

– Так платить ему чем-то надо? – продолжал дядя начатый разговор. – Ты крышу видела? А сарай? А загон…

– Всё я видела, – признала я, успокаиваясь.

– Помогает он мне, Йенни, – тихо сказал дядюшка. – Я же всё-таки не вечен, дочка.

Я вытерла остатки набежавшей на глаза влаги и подняла взгляд на дядюшку.

– Мы поставим тебя на ноги, – пообещала я. – Я скоро найду эти проклятые врата, которые ей так нужны. Ты будешь прежним.

И… впервые дядюшка мне не возразил.

А я не знаю, что напугало меня больше – эта его молчаливая покорность или то, что дважды назвал меня «дочкой», без повода, то есть не тогда, когда я в звериной личине и отнюдь не тогда, когда мне грозила смертельная опасность…

Но дядюшка не был бы самим собой, если бы на этом «шоковая терапия» прекратилась.

– Я не хотел дурного, девочка. Давить на тебя не хотел. Просто недоброе слышу в твоей тяге к лорду из Драконьего Гнезда. Я так понял, у тебя природа какая-то особенная, навроде потребности – отдавать. Только, сдаётся мне, что этот – возьмёт, так возьмёт, девочка… Пусть я утратил связь с Вещуньей, но беду я чую. И беда в замке ждёт… Ведь не твой он. Не твой, Йенни.

Пока дядюшка говорил, у меня внутри всё леденело.

Не потому, что слова дядюшки ранили. А потому, что ранили они, будучи правдой.

Не мой…

И если ещё вчера в ответ на эти слава я бы вспылила: «И не её! Она вся амулетами увешана, что та ёлка на Новый Круг!», то теперь нечего было и думать о том, чтобы возразить.

Ведунья ясно дала понять: чары на лорда Эйнара Сварта не действуют. Никакие.

– Дядюшка, – пропела я лисичкиным голоском. – А тебе ведунья Маланка кланяться велела. О долге напоминала каком-то. Что-то мне сдаётся, что встречу она с тобой искала, да и сейчас ищет. А ты не пускаешь. Дядюшка, а она кто?

Клянусь, я впервые в жизни видела, как щёки старого ведуна тронул румянец!

А ещё дядюшка отвёл взгляд!