Глава четырнадцатая. Конец

Не знаю, были ли где-то люди. Был ли звук, был ли мост. Всё, что я слышала, — шум в ушах. Видела тело Руанна, распростёртое на брюхе моста, и маленькую лужицу крови рядом с ним.

Я схватилась рукой за поручень. Из-за того, что ладошка была мокрой, я поскользнулась, железная перекладина больно ударила по плечу, но я даже не ощутила этого.

К судье подбегали люди — те самые, которых нигде не было, когда в него стреляли. А я лишь смотрела на всю эту суету, а потом — на небо. Оно было по-настоящему весенним.

Я оглянулась вокруг. Очень красиво. Как будто за ночь исчезла вся слякоть, весь холод. Или я пропустила всё это? Лишь величественный мост, шум водопада и, кажется, бескрайние просторы воды. Как всё это могло поместиться в одном городе, так близко к Маятнику? Почему вокруг так много воды?

На меня не обращали внимания. Количество людей увеличивалось, они суетились вокруг Руанна. Откуда они взялись, эти люди? Ещё минуту назад их не было.

Я стояла неподалёку и слушала собственное дыхание. Понимала — мне нужно отсюда убираться. Но куда? Имеет ли смысл уходить без Руанна?

«Лин, да ты убила его! Ты убила свою любовь! Из-за собственной глупости! Из-за чьих-то историй! Это были чужие истории, не твои! Беги отсюда…» А руки сами оттолкнулись от моста — моей единственной опоры, ноги двинулись навстречу мёртвому телу.

Внезапно мне стало очень плохо. Как будто надо мной занесли тяжёлый камень и ударили им — я упала на колени, на руки. Даже так удержаться не получалось, и я полностью повалилась на землю. Перевернулась.

Вспышки чередовались: в один момент — перед глазами яркое утреннее небо без единого облака, в следующую секунду — боль опять скручивает меня, и я уже ничего не вижу. Мне не хочется существовать, быть, осознавать.

Боль выворачивает. Кто-то шутки ради вколачивает в меня гвозди, а потом проворачивает их внутри моего тела. Затем, на секунду, — послабление, и я опять вижу кусочки неба вперемежку со склонёнными надо мной лицами.

«Идите к Руанну… оставьте его убийцу в покое! Дайте мне умереть!»

Додумать эту мысль не получается. Боль усиливается. Я закрываю глаза, потому что видеть голубое небо — небо! Небо! Опять это небо! — нет сил. Должен быть дождь, снег, холод, а не хорошая погода.

Кричу, потому что не могу не кричать.

Спину жжёт. Сначала около шеи, затем между лопаток, ниже… ниже… раскалённое железо течёт по позвоночнику и замирает на последнем позвонке. Я переворачиваюсь на живот и поднимаюсь на полусогнутых руках.

Всё тело горит огнём, но сильнее всего — кости. Фаланги пальцев, шейные позвонки. К этой боли медленно подтягивается боль в мышцах. Каждая мышца болит по-особенному. Больше всего — портняжная, я ощущала её длину и упругость. Все уроки анатомии ожили перед глазами. Легко было отделить боль в мышцах бёдер от боли в икроножных или жевательных мышцах. Там — рвёт, там — придавливает, там — сжимает.

Мне казалось, гвозди начали вылезать обратно. Опять боль изменилась — теперь она другая. Немеют руки, шея, голова. Возможно, так мой организм защищается от хвори, которая, тем не менее, прорывается даже сквозь онемение. И боль… боль, доминирующая динамичная боль.

Человек не способен выдержать подобное. Он не способен.

В глазах не темнело. Просто в один прекрасный момент я перестала существовать.

* * *

Ощущение боли казалось непосильным. Как только я выплывала из небытия, меня скручивало от наваливающейся тяжести. Казалось, болели даже кости. Может, они — больше всего.

И я опять проваливалась в сон, как в тёплый кокон, способный немного смягчить удары неизвестного недуга. Ничего не осталось в этом мире — ни Руанна, ни Виры, ни «Станции 5». Ни жалкой, трусливой недоящеррицы Венилакриме…

* * *

Мне что-то говорили, я кричала — не помню. С меня снимали одежду — не знаю. Меня подключали к аппарату искусственного дыхания — не верю.

Я хотела умереть. Нет, не так. Я хотела, наконец, подохнуть! Сгинуть! Не чувствовать муки внешней и внутренней.

* * *

Мне снились сны, самые яркие в моей жизни. В них я видела свою мать — красивую, добрую… ящеррицу. Она была совсем не холодной, и очень меня любила.

Мой отец… высокий, светловолосый и такой непохожий на меня.

Снилось детство, один из месяцев, который я, казалось, забыла, — сразу после смерти Рамм-Дасса. Я была в другом городе — как такое может быть? Я приехала туда вслед за патрульными, которые убили Рамм-Дасса.

Людное место. Много машин. Соревнования. И десяток девушек — они были гонщицами. Большая арена, приветствия, крики. Там нет земных людей. Единственные земные — гонщицы. Они были одеты (или, скорее, раздеты) в яркую одежду.

И опять провал…

* * *

Я ощущала на губах вкус мёда, как будто мне мазали им губы. Щекотное движение — оно-то меня и разбудило.

Надо мной — лицо девушки. Она испугалась… Посмотрела на меня удивлённо. Я глянула на её руки — девчушка держала кисть, как для рисования, но побольше.

Она поймала мой взгляд. Положила кисточку на тележку и медленно потащила её за собой. Отошла. Я услышала мягкий звук закрывшейся двери, но голова была слишком тяжёлой, чтобы проверить это.

Минуты три я выравнивала дыхание. Сердце билось, будто я несколько часов подряд бежала в быстром темпе. Сил хватило лишь на то, чтобы, не отрываясь от подушки, повернуть голову влево, затем — вправо.

Небольшая светлая комната. Много солнца. Узкая постель, на ней — я в белой рубашке. К рукам подсоединены несколько чипов и одна капельница.

Я попыталась пошевелиться, но ничего не получилось. Поняла, что привязана к кровати. Два крепких жгута проходили параллельно на животе и под грудью.

— Что… Нет, снимите!

Я закричала и попыталась вырваться, но ничего не получилось. На первый взгляд хлипкие, эти жгуты оказались прочнее стали. Они не ранили кожу, но и не сдвигались ни на миллиметр.

В комнату вбежали две женщины и мужчина. Мужчина и женщина справа — ящерры, третья была человеком.

— Успокойтесь, — строго посоветовала ящеррица и положила руку мне на лоб, отчего, странное дело, стало немного спокойнее. Но не настолько, чтобы не задавать вопросов.

— Где я?.. Отвяжите…

— Меня зовут Литтия Гамиа, это мой муж… — представилась женщина. Но я не слушала — продолжала дёргаться.

— Успокойтесь! — голос мужчины прозвучал подобно грому, я сразу замерла и перестала отрывать чипы. — Успокойтесь, Венилакриме! Вы в порядке! У вас сейчас период адаптации. Жгуты… Да перестаньте уже дёргаться! Жгуты — всего лишь мера безопасности, чтобы вы с непривычки не поранили себя.

— Так отвяжите… отвяжите меня сейчас же!

Я замерла. Мой голос был хриплым и звучал непривычно, но не это меня так удивило. Само горло, то, как рождается звук, ощущалось иначе.

Я поняла, что говорю на ящеррином, и у меня получается очень естественно и легко. Но я также осознала, что не могу и слова сказать на привычном и родном с детства земном.

Трое людей внимательно за мной наблюдали. Ящеррица позволила себе скупую улыбку.

— У вас тяжело протекает период адаптации. Вы месяц были без сознания, не стоит совершать резких движений.

Я переводила взгляд с одного лица на другое.

— Какой адаптации?

Все трое молча переглянулись.

— Венилакриме, вы стали настоящей женщиной. Вы… — улыбка ящеррицы стала шире, — превратились.

Литтия улыбнулась, и у меня возникла необычная мысль: она по-настоящему за меня рада.

— Вам сейчас ещё нельзя… — ящеррица взяла в руки планшетник. — Надо же, у вас прекрасные показатели! Кости будут болеть некоторое время, но это нормально. Месяц-два, и вы поймёте, насколько великолепны новые возможности вашего тела.

— Получается… — я посмотрела на доктора, так как он находился ближе всего. — Получается… Руанн… судья Руанн — мой привлечённый? Он был… был моим влечением?

Улыбка на лицах моих слушателей угасла. Мужчина нахмурился, и я внезапно поняла, что его голос мне знаком — именно его я слышала во время однажды подслушанного разговора между Руанном и доктором.

— Да… судья Руанн предвидел подобное. Я предупреждал его, что ваша запоздалая реакция — следствие моральных барьеров. Но мы не знали, как вывести вас из этого состояния, чтобы вы признали собственное влечение.

— Вы разговаривали… — я пыталась говорить ровно, — разговаривали с ним об этом?

Мне хотелось приподняться, но жгуты не позволяли. Мужчина кивнул, а женщина без слов подошла к изголовью кровати и что-то нажала. Моё положение изменилось — кровать наклонилась под углом, несильно, так, чтобы я смогла осмотреться вокруг и полностью — от головы до пят — увидеть своих собеседников.

— Естественно, — удивился доктор. — Я думал, это вас волнует! Ведь вы жили с ним, значит, подозревали, что он ваш привлечённый…

Бум-бум. Я вспомнила мост. Вспомнила выстрел.

— Это правда? Мне не приснилось? В него стреляли на мосту… Убили…

И едва не добавила: я убила.

Мужчина оглянулся на женщину, а она — на него.

— Достаточно!

На пороге возникла Возница. Одета она была непривычно: без белого фартука, в элегантном коричневом платье с небрежно заколотыми волосами — эдакая идеальная хозяйка. И лишь в прищуренных глазах застыл лёд. Я впервые заметила в её внешности следы восточной крови — прищур глаз выдал предпочтения предков.

— Спасибо, Гамиа, вы можете быть свободны.

Она говорила на земном. Я её понимала, но ответить не могла.

Я осталась с ней в комнате один на один. Мне хотелось спросить о многом, в первую очередь — о случившемся с Руанном. Где-то глубоко, на уровне подсознания, теплилась надежда, что он выжил.

Возница подошла ко мне. Мне стало неуютно, сильнее, чем в присутствии врачей.

— Не бойся, Лин, всё хорошо. Сейчас тебе тяжело говорить… У тебя кожа слишком чувствительна. Ты этого не понимаешь, потому что на антибиотиках и прочей мерзости. Тебе нужна ещё одна неделя, чтобы прийти в себя…

— Руанн, — прошептала я на ящеррином.

Странно, но Возница меня поняла. Она кивнула.

— Мы не можем говорить на ящеррином, но уж сопоставлять слова и их значение я умею. Так что немного, но понимаю.

— Руанн, — опять повторила.

Возница подошла к капельнице и вставила в специальное отверстие новую ампулу. Жёлтая жидкость смешалась с белой. Всё это хлынуло потоком в мою кровь, но меня это совсем не волновало.

— Руанн… Руанн. Что я наделала…

От осознания содеянного хотелось выть. Он был моим привлечённым, а я его убила!

Возница молчала, и внезапно я поняла, что не очень ей нравлюсь. Надо же, она столько времени скрывала от меня истинные чувства, а тут — открылась, показала настоящее лицо.

— Мёртв, — ответила женщина на невысказанный вопрос. — План удался. Судья Руанн мёртв.

Она не могла не понимать, что я сожалею о содеянном поступке. Доказательство: руки, покрытые крупной шелухой, — остатки превращения.

Я заплакала. Правда навалилась в одночасье: на мне смерть человека, которого я любила. И не превращалась я так долго из-за собственной гордыни, потому что не слушала своё сердце, вместо этого доверяла другим и всю жизнь пыталась заслужить их одобрение.

Убила.

Убила…

Я — убила.

Силы медленно покинули меня — подействовала та ампула, которую Возница, не особо таясь, подлила в капельницу.

Руанн — мёртв.