Глава 12

Если Иллана рассчитывала шокировать меня и ткнуть носом в мою неприспособленность к суровым условиям, то у нее ни хрена не вышло. Я почти полгода прожил в общих казармах, где нам приходилось полностью обслуживать себя: самостоятельно обрабатывать ссадины и заботиться о травмах после испытаний и военных задач, заниматься уборкой, стирать личные вещи и мыть толчки в том числе. Чувство брезгливости у меня давно исчезло, растворилось где-то между жёсткими тренировками и армейскими распорядками.

Я участвовал в десятках боевых операций и попадал в заварушки куда похлеще этой. Разница только в том, что при любом, даже самом дерьмовом раскладе у меня всегда был план. Даже если всё прошло наперекосяк, всегда оставалась хотя бы иллюзия контроля. А сейчас у меня нет ничего — кроме туманной перспективы, обрисованной Илланой. Чтобы придумать решение, нужно начать действовать, а не валяться на койке, уставившись в потолок. В противном случае — так ничего и не изменится.

Ее категоричное заявление вспыхивает в памяти, как предупреждающий сигнал:

«Спасательной наземной операции не будет. Никто за тобой не придет».

Стиснув зубы, заставляю себя подняться. Точнее — сначала сесть, перетерпеть первую тошнотворную волну головокружения, а потом уже встать. Дойти до стола, изучить содержимое аптечки, вколоть антибиотик и обезболивающее, продезинфицировать рубцы на плече, обработать антибактериальной мазью и наложить стерильную повязку.

Затем одеться, поссать и смочить лицо в крохотном умывальнике ледяной водой. Накинуть на плечи шкуру, как защитную броню, взять ведро и выйти на крыльцо. Вдохнуть холодный воздух.

Вокруг раскинулся густой лес, засыпанный снегом. Деревья тянутся ввысь, их чёрные силуэты нависают, как мрачные стражи. У полусгнившего крыльца стоит собачья упряжка. А еще — целый ряд пластиковых канистр со срезанными горловинами и медное ржавое корыто. Зачем и для каких целей — догадаться несложно. Талый снег — единственный источник воды в этой глуши. А корыто, я так понимаю, используется вместо ванны. Какое-то время тупо пялюсь на него, на собачью упряжку и на свое убогое пристанище, медленно осознавая, что это не сон, а действительность, в которую я угодил.

Еще полтора года назад я лакал из горла элитный алкоголь, валяясь в джакузи с красивыми длинноногими блондинками, считая дни до своего совершеннолетия, чтобы вырваться из золотой клетки и попытаться изменить несправедливый мир. Но пока этот мир раз за разом нагибает меня, опуская на самое дно, заставляя задыхаться от собственного бессилия.

«Вот скажи, чего тебе не хватает? На черта тебе сдался этот Полигон? Жить надоело? Заскучал?» — ехидно шепчет манерный голосок из прошлого.

— Иди к черту, — хрипло рычу я, прогоняя непрошеное видение.

Ладно. Не смертельно. Осталось продержаться всего два дня. Могло быть хуже, намного хуже — убеждаю себя, вспоминая яростную стычку с шершнем в подземном туннеле, едва не стоившую мне жизни.

Меня не сожрали и я не заражен. А с остальным как-нибудь разберусь.

Ледяной ветер сшибает с ног и выбивает слезы из глаз, каждый вдох обжигает горло. Я напряженно озираюсь по сторонам, гадая, куда могла отправиться Иллана в такую свирепую пургу, но следы девушки и ее собаки успела укрыть метель. Нет, все-таки она сумасшедшая. Или отчаянная. Или и то и другое одновременно.

Какая охота может быть в таких погодных условиях?

Снег валит стеной, деревья скрипят от порывов ветра, а небо заволокло тяжёлой серой пеленой.

Волнение за бесстрашную рыжую ведьму острой иглой колет под рёбра. Я несколько раз громко выкрикиваю ее имя, его подхватывает ветер и разносит эхом над укутанными снегом верхушками сосен. Разумеется, никто не откликается, за исключением недовольно каркнувшей чёрной вороны, зорко наблюдающей за мной с пушистой, покрытой инеем ветки.

— Ну и черт с тобой, — бурчу себе под нос и возвращаюсь в хижину.

Внутри ещё холодно, воздух сырой и пронизывающий до костей. Чтобы не сидеть сложа руки, обхожу каждый уголок, внимательно изучаю старый шкаф. Пальцы замирают, когда я нахожу коробку с патронами. Зарядив свой автомат, который Иллана не удосужилась надежно спрятать, убираю его под мохнатый матрас. Свои вещи и рюкзак тоже перетаскиваю поближе к койке.

Затем грею остатки вчерашней зайчатины, которой мы обедали и ужинали, завариваю чай из шиповника. Есть в одиночку непривычно, аппетита нет, но ослабленному организму для быстрого восстановления жизненно необходимо топливо. Поэтому без вариантов. Муть в башке постепенно рассеивается, плечо почти не пульсирует, мышцы вернулись в обычный тонус. Если не делать резких движений, то и голова не особо тревожит.

Чтобы не свихнуться от тягостного безделья, забираю с улицы пустые ёмкости и таскаю снег, плавлю его в ржавом корыте. Это нехитрое занятие помогает хоть немного отвлечься от беспокойных мыслей, которые бьются в черепе, как будто осиный рой. Но полностью от них избавиться не получается, попеременно накрывают злость и вынужденное бессилие. Нужно придумать план, выработать стратегию. Нельзя оставаться на месте. Но всё упирается в недостаток подтвержденных фактов. Без них любая стратегия будет пустышкой. Единственный источник информации — Иллана. Но можно ли верить ее словам?

Остается только ждать, когда истекут гребаных три дня, и мы сдвинемся с мертвой точки. Если Иллана не врет и действительно отведет меня в поселение выживших, это изменит всё… Всё, во что нас заставляли верить с рождения. Но я не променяю пусть даже призрачную возможность узнать правду на позорное трусливое бегство. Я должен убедиться, увидеть собственными глазами. Черт, да я почти верю ей. Сама Иллана является доказательством существования выживших анклавов на материках.

***

Девушка возвращается через пару часов. Сначала я слышу заливистый лай собаки, затем дверь хижины с протяжным скрипом распахивается, впуская клубы снежной пыли, и в проёме появляется Иллана. Щёки обветренные, покрасневшие от мороза, взгляд немного злой, но удовлетворённый. Она швыряет на стол потрошеную тушку зайца — очередной трофей, который умудрилась добыть и освежевать в жуткую метель.

Она внимательно осматривает хижину, задержав взгляд на канистрах и корыте с водой, на буржуйке, где потрескивает огонь. Ее собака, обнюхав мои ноги и рыкнув для порядка, поворачивает морду к хозяйке, словно спрашивая: «Что делать с этим нахлебником? Куснуть или пусть живет?»

— Место, — коротко бросает Иллана, и Вьюга сразу подчиняется, лениво растянувшись перед печкой.

— И ты вот так… целый месяц? Сама добываешь еду, колешь дрова, топишь снег и моешься в корыте? — спрашиваю я, переключая внимание рыжей охотницы на себя.

— И обхожу территорию перед сном.

— Вчера, кажется, не обходила.

— Обходила, когда ты уснул, — сообщает она, слегка прищурившись. — Как голова?

Голос девушки звучит ровно, но в нем угадывается едва заметное беспокойство. Ее внимание к моему состоянию странно согревает и успокаивает, но я быстро прогоняю это чувство.

— Лучше.

— Плечо?

— Тоже, — для достоверности делаю пару махов рукой и даже улыбаюсь. — Твои снадобья помогли.

— Тебе надо больше отдыхать, а не геройствовать, — бросает с упреком, кивая на канистры. — Если подхватишь воспаление легких, оставлю тебя здесь, — стращает она и сняв шапку, устало добавляет: — Ты должен полностью восстановиться, Эрик.

— Я в порядке.

— Ладно, пойду переоденусь и займусь обедом.

— Я могу сам, — предлагаю, но в ответ слышу её короткое:

— Ляг и не отсвечивай, — и силуэт девушки скрывается за тканью.

— Эй, я вообще-то в гости не напрашивался. Ты сама меня сюда приволокла, — возмущенно бросаю ей вслед и, не дождавшись ответа, неохотно плетусь к своей лежанке.

Вот и как с ней общаться? Ни выдержки, ни дисциплины, ни банального уважения к собеседнику… Насчет уважения, конечно, загнул. По сути, я — пленник, и церемониться со мной она не обязана.

«Могло быть хуже» — в сотый раз повторяю про себя. Не срабатывает. Злюсь, стискиваю кулаки и скриплю зубами. Я привык воевать, привык командовать, действовать, а не зависеть от прихоти какой-то девчонки.

Она выходит из закутка в своем наркоманском платье, от которого рябит в глазах. В шкафу я видел еще одно. Идентичное этому. Даже не берусь анализировать и предполагать, что бы это могло значить. Для кого она наряжается в этом богом забытом месте? Уж точно не для меня. Откуда ей было знать, что она наткнется при патрулировании на чужака?

Заметив, что я и не думал ложиться, Иллана недовольно хмурится, окинув меня долгим взглядом. На миловидном лице появляется уже знакомое мне выражение глубокой задумчивости. В ответ я так же откровенно рассматриваю ее.

Что-то в ней — в этих янтарных глазах, рыжих волосах, плавности движений — пробуждает горячее, почти необъяснимое ощущение. Иллана — привлекательная, сексуальная и необычная девушка, но меня сложно зацепить одной только внешностью. Однако отрицать возникшее притяжение — бессмысленно и глупо, оно буквально искрит между нами, покалывая кожу микроразрядами тока.

Наверное, самое время спросить, что она там щебетала про вакцину, но с губ почему-то срывается совсем другое:

— Расскажи мне про испытание. Какова его суть? Чему оно должно тебя научить?

Она делает несколько шагов к столу, поднимает на меня взгляд и холодно отвечает:

— Смирению.

— С чем?

— С судьбой, — просто отвечает она, но в ее голосе звучит нотка горечи.

Засучив рукава, Иллана несколькими ударами топора разрубает тушку на небольшие аккуратные куски, умудрившись не забрызгать платье.

Я удивленно вскидываю бровь. В моем понимании существующей реальности: фатализм и выживание — понятия несовместимые. Верить в судьбу все равно, что плыть по течению, не предпринимая попыток повлиять на формирование будущего.

— Если ваших мужчин тоже обучают смирению, то как вам удалось выжить?

— У мужчин другое предназначение. Они — воины и проходят совершенно иные испытания, — откинув волосы за спину, неохотно объясняет Иллана. — Их обучают тому же, что и вас. Сражаться, убивать, защищать и укреплять свой город, добывать ресурсы, выслеживать врагов. Наши женщины не воюют.

— То есть вы — хранительницы очага и покорные жены? — бросив взгляд на буржуйку, ухмыляюсь я.

— Не совсем, — уклончиво отзывается она. — Точнее, не все.

— А ты? — допытываюсь я.

— Моя судьба уже предрешена, — в ее голосе звучит обреченность.

— Но ты с ней не согласна?

Она замирает на мгновение, потом медленно качает головой.

— В этой хижине до меня побывали сотни девушек. И ни одну из них не спрашивали, согласны они или нет. Мы не выбираем. Выбирают нас.

— Кто? — напряженно уточняю я.

— Бог, — быстро отвечает Иллана, тщательно промывая мясо в алюминиевой миске.

— Вы еще и фанатики, — мрачно выдыхаю я. — Или сектанты? Может быть, язычники? Расскажешь, какому божеству вы поклоняетесь?

— Самому могущественному на этой планете, — спокойно заявляет она, ничуть не обидевшись на мой пренебрежительной тон. — И нет. Это не твой отец, — обернувшись через плечо, она иронично смотрит на меня.

Ее последняя фраза звучит как вызов, и я не выдерживаю.

— Что за чушь, Иллана? Ты, вообще, себя слышишь? — устав от безумного бреда, льющегося из ее рта, стремительно сокращаю разделяющееся нас расстояние.

Девушка молча вытирает руки, потом резко разворачивается ко мне. Ее взгляд пронзителен, на лице застыла непроницаемая маска.

— Тебе представится возможность его увидеть, когда он придет за мной, — медленно проговаривая каждое слово, произносит она.

Я изумленно смотрю на нее, пытаюсь понять, шутит она или говорит всерьёз. Но ее янтарные глаза горят холодным огнем — никакой насмешки, только непоколебимая уверенность. От этих слов становится не по себе, будто воздух в хижине разом стал гуще и холоднее.

— За тобой? — с трудом выдавливаю я, все больше склоняясь к версии о каком-то религиозном языческом культе. — Что ты имеешь в виду?

Девушка медленно отворачивается, берёт миску с мясом и направляется к буржуйке. Вьюга тихо поднимает голову, словно тоже ожидая ответа. Но Иллана молчит, едва слышно вздыхает и ставит миску на край печки.

— Кто ОН, чёрт возьми? — гневно спрашиваю я, закипая от злости. — Хватит ходить вокруг да около!

Она стремительно оборачивается. Ее волосы взлетают рыжими всполохами, а в глаза вспыхивает такой огонь, что я непроизвольно замираю. Янтарный взгляд пронзает меня насквозь, заставляя дыхание сбиться. Она говорит медленно, но каждое ее слово звучит, как удар молота:

— Тот, кто правит этой землей. Тот, кто создал каноны, по которым мы живём. И тот, кого ты никогда не увидишь… если не пойдёшь со мной.

Я поражённо замолкаю. Иллана яростно смотрит на меня, в ее глазах читается вызов.

— Ты сумасшедшая, — тихо, почти шёпотом заключаю я.

Это не просто слова — защитная реакция. Единственное, что приходит в голову перед лицом того, что кажется абсурдным, но подано с такой непреклонной убежденностью. Однако меня пугает не ее возможное безумие, а ее вера. Вера, которая выглядит непробиваемой, фанатичной. Подобная вера опасна. Фанатик не нуждается в оружии, он сам становится орудием. Такой человек готов шагнуть в бездну, думая, что это его предназначение и конечная цель.

Алые губы медленно растягиваются в язвительной ухмылке, обнажая ровные белые зубы, но эта улыбка кажется холоднее зимнего ветра. Она режет, словно лезвие, скользя по моей уязвлённой гордости.

— Сумасшедшая? Может быть, — мягко, почти нежно произносит она, но в ее голосе слышен едкий сарказм, от которого по моей коже пробегает дрожь. Иллана словно наслаждается моей растерянностью.

— Значит, ты уверена, что этот… Бог придёт за тобой? — делаю еще одну попытку докопаться до истины, зацепиться за неуловимую логику, которой априори нет.

— Уверена, — спокойно отвечает она, подбрасывая в буржуйку несколько поленьев. Блики пламени искрят в медной лаве ее волос и мягко подчёркивают изгибы фигуры.

— И что тогда? — напряжённо спрашиваю я. — Что будет, когда он придёт?

Оглянувшись через плечо, она медлит с ответом, ее лицо на мгновение становится непроницаемым.

— Я уйду с ним.

— То есть ваш Бог — реален? Из плоти и крови? — с некоторым облегчением уточняю я.

Возможно, все не так критично, как показалось на первый взгляд.

Иллана задумчиво улыбается.

— Реален? — повторяет она. — Смотря что ты вкладываешь в эту мысль, Эрик. Плоть, кровь, кости… Всё это временно, тленно. А он — вечен. Его нельзя убить, нельзя остановить. И нельзя не подчиниться, если ты стоишь перед ним.

В ее голосе звучит сталь. От этой уверенности мне становится не по себе. Я не знаю, что пугает меня больше: то, как Иллана описывает этого «Бога», или то, что она сама убеждена в правдивости каждого своего слова.

— Значит, ты просто… уйдёшь, — осторожно говорю я, стараясь удержать контроль над голосом. — Без сопротивления. Без борьбы.

Она смотрит на меня с неприкрытой горечью. В этот момент ее глаза совсем не янтарные, а стеклянные, светящиеся. В них не виден страх или сомнение, только тяжесть принятого решения.

— Борьба? — горько смеется она. — Как долго ты будешь бороться, если понимаешь, что проигрыш предрешён? День? Месяц? Год? А потом? Ты сломаешься. Все ломаются.

— Не все, — упрямо возражаю я. — Не я.

Ее взгляд снова становится мягче, но в нем больше сожаления, чем одобрения.

— Ты думаешь, что всегда найдётся выход. План, — тихо отзывается Иллана. — Решение. Но иногда выхода просто нет. И тогда остается только одно — смириться.

— Я не верю в смирение, — резко бросаю я, шагнув к ней вплотную, и взяв за плечи, разворачиваю к себе. — И ты тоже, иначе не оставила бы меня в живых. Ты пытаешься найти спасительный выход, даже если сама этого не осознаешь.

— Ты не понимаешь, Эрик. Наш мир и его правила… Это не выбор. Это цепь. Она крепче стали.

— Цепь можно разорвать, — яростно возражаю я.

Иллана замолкает. На мгновение хижину заполняет тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в буржуйке. Я стою, не отвожу взгляд от ее бледного лица, жду ответа. Но она молчит, опустив длинные ресницы. Судорожный вдох срывается с дрогнувших губ, а потом она порывисто прижимается щекой к моей груди, позволяя обнять ее хрупкие плечи.