Глава 22

— Что это? — словно сквозь вату слышу встревоженный голос одного из воинов. Он щурится, пытаясь разглядеть в небе едва различимый след, прорезающий облачную завесу.

Я поднимаю голову и в тот же миг чувствую, как внутри всё леденеет. Сердце пропускает удар. Этот след… он мне знаком. Так начинается артиллерийский залп.

Тонкие дымные лучи, вытянутые в небе, как будто кто-то невидимой рукой наносит перечеркивающие горизонт линии. Я видел такое раньше. Слишком много раз и слишком хорошо знаю, что будет дальше.

— В укрытия! — громогласно командует Каэл Морас.

Но я знаю, что это не поможет. Я знаю, что от этого уже не убежишь — нет такого запаса времени.

Первый удар. Воздух сотрясается от оглушительного взрыва. Огненный столб вспарывает землю у самой кромки леса, и взрывная волна разносит в стороны тела шершней и падальщиков.

Второй. Теперь ближе. Взрыв выбивает комья земли, осколки камней и куски раскалённого металла. Я слышу, как за стенами разлетаются крыши домов. Слышу крики. Слышу грохот обрушивающихся строений.

Третий. Земля вздрагивает под ногами, вызывая дрожь в коленях, пробирая до костей. Пламя взмывает ввысь, а затем оседает раскалённым дождём.

Я почти не слышу собственного дыхания. Только гул в ушах. Астерлион содрогается.

Я оглядываюсь. Воины застыли, будто не понимая, что происходит. Несмотря на то, что они уже становились свидетелями таких атак, к такому нельзя быть готовыми никогда. Это… это не бой, нет. Не отражение атаки. Это казнь.

Я смотрю вниз.

Вижу тела мутантов. Разорванные, разбросанные, вспыхнувшие, как факелы. Оторванные конечности, реки крови, отчетливо видимые на снегу, дымящиеся и обуглившиеся внутренности.

А потом я вижу дома. Те, что стояли ближе к окраине. Их больше нет. Остались только груды обугленного камня и осколки фасадов.

Чужие крики сливаются в единую неразличимую волну. Меня словно окатывает ледяной водой.

***

«Вы стреляете в нас с безопасного расстояния. Вы — слепое оружие. Вы не видите, куда падают снаряды и кого убивают…»

Теперь я понимаю, о чем говорила Иллана.

Корпорация не видит разницы. Для них нет людей. Нет анклавов. Нет границ.

Есть только цель.

И если ты стоишь на ее пути, тебя просто сотрут.

Иллана!!!

Ее имя стремительно проносится в сознании и пронзает его ядовитой стрелой. Всё остальное меркнет. Всё — гул в ушах, визг раненых, тяжёлый запах гари, хаос рушащегося города — становится лишь фоном. В голове только единственная мысль, ледяной иглой проникающая в мозг: «Она там, в городе».

Я срываюсь с места, резко отталкиваясь от стены парапета, забывая обо всем, что происходит вокруг. Меня не волнует, что воздух дрожит от жара; не волнует, что пепел забивается в горло; не волнует даже, что земля под ногами все еще содрогается от раскатов артиллерийских ударов.

Мне нужно ее найти. Я обязан ее найти!

— Дерби, стой! — резкий голос Каэла звучит прямо за спиной, но я уже лечу вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени, выскакивая на нижний ярус.

Мимо меня проносятся люди — одни в панике ищут укрытие, другие бросаются спасать раненых, кто-то просто застывает как вкопанный, уставившись на пылающий горизонт.

— Где Иллана?! — кричу я, схватив ближайшего воина за предплечье. Тот даже не сопротивляется, мотает головой, не в состоянии вымолвить ни слова.

Чёрт.

Сердце остервенело колотится в груди, взор заслоняет кровавое марево. Мыслей нет, планов и стратегий тоже. Только усыпанное веснушками лицо неотрывно стоит перед глазами, заставляя мое сердце скакать галопом и гореть в агонии.

— Отставить, Дерби! — голос Каэла гремит в ушах, заставляя меня инстинктивно замереть. — Ты никуда не пойдёшь!

Я разворачиваюсь и почти сталкиваюсь с ним лбами.

— Где она?! — ору в лицо Морасу. — Где твоя дочь?

— Прекратить истерику, — грозно рявкает он. — Ила в Бастионе. Она в безопасности! Слышишь меня?

Дыхание срывается, грудь сдавливает железными тисками.

— Ты уверен?! — рычу на Каэла, как дикий зверь.

— Если бы я не был уверен, то не тратил бы на тебя свое время! — огрызается Морас, толкая меня в грудь. — Мальчишка! И это ты взялся учить нас, как вести войну?

Отмахиваюсь от него, стирая со лба холодный пот. Самое главное я услышал.

Бастион.

Если Ила в Бастионе, значит, она жива.

Этот чёртов бункер не разрушится даже под артиллерийским ударом.

Я делаю несколько вздохов, борясь с подступающей слабостью в ногах. Облегчение накатывает лавиной.

Каэл хмурится, внимательно разглядывая меня.

— Ты понял? Понял, что я сказал?

Я молчу. Он делает шаг вперед, заставляя взглянуть в его глаза.

— Теперь слушай сюда, Дерби.

Он переводит взгляд на горизонт, где ещё догорают всполохи ударов.

— Сейчас ты нужен мне здесь. Живо к обороне, пока они не решили ударить ещё раз.

Я медлю, но понимаю, что он прав. Мотнув головой, прогоняю остатки шока, делаю глубокий вдох, сжимаю кулаки, чтобы заставить себя собраться.

— Хорошо.

Я поворачиваюсь и бросаю взгляд на город.

Пламя. Густые клубы дыма. Тлеющие руины домов.

— Больше ударов не будет, — произношу, даже не глядя в небо.

Если бы Корпорация собиралась добить город, за считаные минуты от него остались бы одни руины. Но артиллерия замолчала. Они сделали свое дело — уничтожили мутантов. А сопутствующие жертвы и разрушения…

Что же ты творишь, отец? Точнее, Одинцов по твоей указке! Какого дьявола?

Меня колотит от ярости и гнева. Не знаю, что бы я сейчас сделал, оказавшись лицом к лицу с ними обоими! Не знаю, черт возьми! Провожу трясущейся ладонью по лицу, стирая грязь и копоть. В ушах всё ещё стоит звон, но теперь его перекрывают другие звуки: стоны раненых, грохот осыпающихся завалов, резкие приказы солдат.

Астерлион выжил. Но какой ценой?

Я поворачиваюсь к Каэлу.

— Потери?

— Пока неизвестно, — его голос твёрд, но лицо напряжено. Он уже просчитывает ущерб от последствий атаки. — Нужно разгрести завалы, найти выживших, доставить раненых в госпиталь. Твоя задача — курировать западный сектор.

Я киваю. Сейчас не время для вопросов — время для действий.

Мы быстро спускаемся вниз. К воротам уже подогнали грузовики, люди делятся на группы, организовывая поисковые отряды. Огонь полыхает в восточной части города, слышен треск обрушивающихся зданий. Но паники нет. Здесь давно привыкли, что за жизнь приходится бороться.

— Южный квартал почти не задет. Основной удар пришёлся на восток, — докладывает старший дозорный.

— Где больше всего людей?

— Многие спрятались в подвалах. Пока неизвестно, сколько выжило.

— Я беру западный сектор. Вы — к очагам пожара. Если там ещё кто-то остался, времени у них мало.

Он молча кивает и тут же отдает приказы.

Рядом стоит Микаэль. Скрестив руки на груди, он наблюдал за мной все это время с неизменной усмешкой.

— Что? — раздражённо бросаю я.

— Просто вижу, что отец так и не успел промыть тебе мозги. Но думаю, он очень старался. Я прав?

— Отвали, Мика.

— Нет, мне просто интересно, — напирает Фостер, не собираясь сдаваться. — Как тебя вообще занесло на Полигон? Неужели президент взял и так просто отпустил единственного наследника? Или… может быть, у тебя тут спецзадание?

— Иди к черту, Микаэль, — выплёвываю я. — Ты ни хрена не знаешь.

«Полигон — это шанс. Если он выживет, то докажет свою ценность для Корпорации. Если нет, то за него это сделает кто-нибудь другой», — всплывшие в памяти слова отца срывают пластырь с еще одного гниющего нарыва.

Вот он, папа. Стоит передо мной. Восставший из твоих мертвых списков. Живой, озлобленный и все так же ненавидящий созданную тобой систему. И плевать хотел он на то, что не представляет для нее никакой ценности. И возможно, Микаэль не единственный, кому удалось вырваться из стальной хватки Корпорации. Нас как минимум двое, а как максимум… Впрочем, это мне только предстоит выяснить.

— Я оторвался от своего подразделения во время зачистки военного объекта возле Амурского лимана и через подземные катакомбы вышел на территорию анклава. Дочь Каэла подобрала меня и привела в город. Еще вопросы есть? — исчерпывающе отвечаю я.

— Ну надо же! Очень похожая ситуация, — ухмыляется Микаэль. — Правда, тебе снова подфартило больше. Говорят, дочь Мораса — красавица. Уже поимел ее или только планируешь?

— Заткнись! — рычу сквозь зубы, хватая Фостера за грудки.

С тех пор, как мы были подростками, он здорово вырос и окреп, но я все равно сильнее.

— Ладно-ладно, я понял. Не кипятись, дружище. Больше ни слова про красавицу Иллану, — Микаэль выставляет вперед ладони в знак капитуляции. — Но я видел, как ты рвался ее спасать, — добавляет с кривой ухмылкой.

Я не отвечаю. Сейчас не до споров.

Мика бросает взгляд на обрушившийся дом, где под завалами зажаты люди, и, не говоря ни слова, направляется туда. Я замираю на мгновение, окидываю взглядом площадь, наблюдая, как солдаты вытаскивают раненых и грузят на носилки, чтобы потом на ржавых внедорожниках доставить в госпиталь.

То, что ещё утром было живым и дышащим городом, теперь кажется выжженной изнутри оболочкой. Узкие улицы покрыты слоем пепла, снег, что выпал ещё ночью, смешался с копотью и теперь больше похож на грязь. Дома, что стояли ближе к восточным районам, превратились в разрозненные обломки — деревянные балки торчат, как сломанные кости, куски стен разорваны, крыши обвалились внутрь. В воздухе витает запах тлеющего дерева, пороха и ещё чего-то — горького, металлического, пронзительно-кислого.

Люди разбирают завалы. Где-то слышен плач. Где-то — стоны раненого. Где-то стоит тишина — самая страшная, давящая, мёртвая.

Вздрогнув всем телом, я замечаю мальчика лет семи, босого, в грязной куртке, застывшего у разрушенной стены. Он не плачет, а просто смотрит в одну точку — туда, где под грудой кирпичей виднеется тонкая, окровавленная рука. Чья-то мать. Чья-то сестра. Чья-то дочь. К ребенку спешат солдаты и, завернув в одеяло, куда-то уносят. О нем позаботятся, знаю, но это травмирующее событие останется с ним навсегда …

Сглатываю горький комок и отвожу взгляд, но его образ намертво врезается в мое сознание.

Где-то среди суеты слышится отчаянный крик — женщина бросается к завалам, безумно, судорожно разгребает камни, разбивая в кровь пальцы. Рядом с ней двое мужчин — они пытаются её остановить… убедить, что поздно, что уже ничего не изменить.

Но она не слушает. Потому что, если остановится — значит, примет правду. А правда слишком жестока.

***

К ночи город уже знает имена всех погибших.

Каждого, кто не успел добежать до укрытия, кого разорвало взрывной волной, кого зажало под обломками домов. Каждого, чьи крики ещё несколько часов назад разрывали воздух, а теперь погребены под пеленой тишины.

Трупы выкладывают ровными рядами на центральной площади перед обелиском. Лица некоторых невозможно узнать — только изуродованные останки, покрытые копотью и кровью. У других они навечно застыли в смертной гримасе — широко открытые глаза, искривленные в безмолвном вопле губы. Их всё равно называют по именам. Здесь так принято. Никто не должен уходить в мир мертвых без имени.

Шаманы уже готовят ритуал прощания. В полутьме их фигуры кажутся ещё выше, а одежды — ещё мрачнее. Красные плащи с вышитыми на рукавах символами сменяются длинными церемониальными одеяниями, украшенными подвесками, которые мерно позвякивают при каждом движении. Они ступают медленно, словно выверяя шаги в такт биению умирающего сердца города, обходят пространство около тел широкими кругами, окуривая его дымом тлеющих трав, источающих густой, вязкий аромат.

Огонь, подготовленный для погребального костра, едва задался, но его тепло уже чувствуется, словно пламя ждет момента, когда будет поглощать тела. В воздухе витает терпкий запах смолы и древесины, перемешиваясь со смрадом смерти, создавая чудовищный коктейль, от которого першит в горле.

Люди собираются вокруг, но держат дистанцию. Кто-то стоит молча, кто-то опускается на колени, касаясь ладонями холодного камня мостовой, некоторые тихо шепчут прощальные слова. Нет громкого плача, нет истерик — только приглушенные стоны, да сдавленные рыдания, заглушаемые рукавами одежды. Мужчины ожесточенно сжимают челюсти, стараясь не выдать охватившее их горе. Женщины, потерявшие детей и мужей, вцепляются друг в друга, чтобы не упасть, чтобы не сломаться. Их лица бледны, глаза опухли от слёз. Кто-то держит в руках крохотную, обугленную детскую игрушку, словно это единственное, что осталось от жизни, которая ещё утром была полной, настоящей. Кто-то раскачивается, беззвучно шепча вопросы, на которые больше не получит ответа.

С каждым вдохом тяжесть в груди становится сильнее. Копоть, гарь, запах палёной плоти — всё это пропитало город, въелось в его стены, осело на коже.

Гул голосов, запах смерти, сломленные люди — всё это уходит на второй план, превращаясь в размытую, гнетущую картину, которая теперь кажется далёкой, словно я наблюдаю за ней со стороны. Единственное, что остаётся внутри — это болезненная навязчивая мысль: «Где Иллана?»

Она бы пришла. Она должна была быть здесь.

Я снова напряженно всматриваюсь в толпу.

Лица расплываются перед глазами, как будто они окутаны мглой. Некоторые жители стоят неподвижно, опустив голову. Другие тихо разговаривают, но слова не доходят до сознания, превращаясь в бессмысленный шум. Есть и такие, кто проходит мимо, ни на что не обращая внимания. Потерянные, убитые случившимся.

Я ищу её.

Прохожу взглядом по каждой фигуре, каждому силуэту, надеясь выцепить знакомые черты — медовые глаза, рыжие пряди, лёгкую походку. Где-то внутри меня тлеет глупая надежда, что она просто стоит в толпе, немного в стороне, что я вот-вот поймаю взгляд, и всё это напряжение рассеется, как туман.

Но её нет.

Тяжесть в груди становится невыносимой, словно стянутый ремень не даёт сделать нормальный вдох.

Я не могу больше ждать.

Рывком разворачиваюсь и направляюсь прочь от площади.

— Дерби, — звучит голос за спиной.

Глухо, но отчётливо. Я не останавливаюсь, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Узнаю этот тон. Узнаю человека, которому он принадлежит.

Микаэль.

— Куда ты? — его голос ровный, без лишних эмоций, но в нём проскальзывает не то интерес, не то скрытое напряжение.

Я бросаю взгляд через плечо. Он шагает за мной, даже не пытаясь скрыть, что намерен следовать до конца.

— В Бастион, — выдыхаю я. Сердце ускоряет ритм.

— Я с тобой.

Это не вопрос, не предложение. Он просто заявляет о своём решении, как о чём-то само собой разумеющемся.

Он не ждёт согласия. Не спрашивает, не объясняет почему.

Просто идёт рядом.

Я не возражаю.