Глава 23

Коридоры Бастиона встречают нас тишиной. Здесь не слышно ни гулких шагов стражников, ни далёких звуков города, который всё ещё оплакивает погибших. Только ровное мерцание ламп под потолком, приглушённое эхо моих шагов и грохочущие удары сердца.

Веду Микаэля сквозь длинные проходы, едва замечая, что он идёт рядом. Мысленно я уже не здесь… Нервны натянуты до предела, терпение на исходе. Самообладание, контроль… Что это? Я забыл.

Ила. Она целиком и полностью захватила разум, легким взмахом длинных ресниц обрушив все оборонительные рубежи. Без боя, без сражений… Просто пришла и разбила меня в хлам, разнесла сердце на осколки, вывернула душу наизнанку, заслонила собой весь мир, обратив в пепел все вынашиваемые годами цели, взяла в плен всего меня без остатка. Микаэль что-то говорит, задает вопросы — я ни черта не слышу. Перед внутренним взором только ее лицо, нежная лукавая улыбка и золотые искорки в выразительных глазах. Пальцы зудят от потребности зарыться в рыжие локоны, прикоснуться к нежной атласной коже, смять в жадных объятиях, единолично владеть и не отпускать никогда. Сумасшествие, одержимость, страсть, безумная нежность и отчаянная нужда. В ней.

— Вот здесь, — резко останавливаюсь перед одной из дверей жилого яруса. Глухое, металлическое полотно, запертое на замок. Повернув ключ, распахиваю дверь, жестом приказывая Фостеру войти.

Он не спешит. Лениво оглядывает меня, убрав руки в карманы стеганой военной куртки.

— Что теперь? Ты затолкаешь меня внутрь и заставишь ждать?

— Да, — односложно бросаю я.

Он вскидывает брови, но не спорит. Вытянувшись во весь рост, лениво прислоняется плечом к стене.

— Ты вернёшься? Или это просто удобный способ от меня избавиться?

— Вернусь. Нам нужно поговорить.

Я смотрю на него, но не вижу.

— Позже, — добавляю непреклонным тоном.

Где-то внутри шевелится чувство вины, но я прогоняю прочь зудящую эмоцию. Разворачиваюсь, чтобы уйти.

— Эрик! — требовательно окликает Фостер. — Я слышал, что о ней говорят. Иллана Морас обещана Аристею. Ты должен…

— Что? — одно резкое движение и я яростно вжимаю Микаэля в стену. Давлю локтем на его грудную клетку, свирепо глядя в глаза. — Что я должен? И кому?

Он не дёргается, не бьет меня в ответ. Стойко выдерживает мой пронзительный взгляд и, чуть прищурившись, медленно кивает.

— Угомонись, Дерби. Я озвучил то, что ты и сам знаешь, — спокойно отвечает Фостер, но я чувствую напряжение в его теле, вижу, как он сжимает челюсть, сдерживая себя, чтобы не спровоцировать выброс моей агрессии. Он понимает, что перешёл черту.

Я давлю сильнее, перекрывая ему кислород.

— Ещё хоть слово про Илу, и я вышибу тебе все зубы, — взбешенно цежу в его лицо.

Губы Микаэля чуть кривятся, но он больше не усмехается.

— Если Каэл не отдаст дань — городу конец, — негромко выдыхает он. — То, что ты видел сегодня. Там… за стенами. Произойдет здесь. Никто не выживет, Дерби. Шершни сожрут всех. Этого хочешь?

— Кто он такой, твою мать? — убрав локоть, я со всей дури впечатываю в стену кулак, разбивая костяшки в кровь.

— Моя мать на Фантоме, — яростно шипит Микаэль. — Как и мой отец. Ты помнишь, кто их туда отправил? И за что?

— Помню. Я все отчетливо помню. Собираешься мне отомстить? Так давай. Действуй.

Глухо зарычав, Фостер толкает меня в плечо, заставив отлететь к противоположной стене. В его жилистом теле оказывается гораздо больше силы, чем я предполагал. Потирая место удара, насмешливо улыбаюсь.

— Это все? Может пальнешь из винтовки? Так надежнее.

— Придурок, — сплюнув на пол, рявкает Мика. А потом вдруг обессиленно потирает ладонями лицо и исподлобья смотрит на меня. — Я знаю, что ты просил за нас, пытался повлиять на вынесение приговора.

— Откуда? — задержав дыхание, потрясённо всматриваюсь в лихорадочно мечущиеся тени в карих глазах. В голове не укладывается то, что он говорит. Ни одно гребаное слово.

— Президент приходил к нам, — ухмыляется Мика. — Можешь представить, а? Явился в наш гадюшник собственной персоной. Снизошел со своего Олимпа.

— Зачем?

— Чтобы предложить выбор, — оглушает меня еще одним признанием. — По законам Корпорации я должен был отправиться в тюрьму вместе с родителями. Мне уже исполнилось восемнадцать, Дерби. Понимаешь, куда я клоню?

— Ты выбрал Полигон? — сипло спрашиваю я, сглотнув вязкую слюну.

— Я выбрал шанс, чтобы продолжить борьбу, — ожесточенно бросил Микаэль. — Но ты должен знать… Обвинения против моей семьи не были сфабрикованы. — Его лицо перекашивает мучительная гримаса. — Приговор был справедливым.

— Ублюдок! Ты мне врал, что не имеешь никакого отношения к «Сети», — дернувшись вперед, я заношу кулак, но в последний момент опускаю руку. Мика бесстрастно взирает, как меня корежит от бессильного гнева и бешеной ярости.

— Ты не был готов вступить в наши ряды, но я … — вскинув голову, он с вызовом смотрит мне в глаза. — Я верил, что однажды ты это сделаешь.

Я замираю и чувствую, как скопившийся гнев наконец растекается в крови, сжигая каждую нервную клетку. Чёрт, он видит меня насквозь. Видит, что внутри всё кипит, что я на грани, но все равно продолжает ковырять старую рану.

Я резко отшатываюсь, испытывая пугающую потребность расчехлить оружие и выпустить очередь в грудь своего единственного друга. Того, кому безоговорочно доверял.

— Вспомни, о чем мы говорили, Дерби, — глухо произносит Микаэль. — Ничего не изменилось. Оглянись вокруг. Все, что ты видишь, дело рук одного человека. Твой отец превратил планету в гребаный ад. Ты думаешь, плавучие острова — это оплот спасения? Очнись! Это ссылка, тюрьма, куда он заточил тех, кого еще может контролировать. Вместо того, чтобы дать бой тому, кто захватил материки, президент прячется за стенами своего стеклянного дворца и лелеет надежду на то, что выпущенный им монстр никогда до него не доберётся. Твой отец трус, Эрик.

Мощный удар заставляет его заткнуться. Хруст сломанных костей и брызнувшая кровь не остужают клокочущую внутри бурю. Мика не дает отпор, а, запрокинув голову, зажимает разбитый нос ладонью и глухо смеется.

— Смирись, друг. Ваши острова обречены. Несколько лет… пять, десять, и Аристей будет готов к войне, которую Дэрил Дерби проиграет. Считай, что он уже проиграл.

— Просто заглохни, Фостер, — угрожающе рычу я.

— Без проблем, — фыркает он, размазывая кровь по лицу. — Но ты и сам прекрасно понимаешь, что я прав. Займи верную сторону, пока не поздно.

— Пошел ты, Мика, — цежу сквозь стиснутые зубы. — Вы все тут свихнулись. Кучка беспомощных бродяг, вооружённых ржавыми винтовками и консервными банками. Страх застилает вам глаза, заставляя верить в суеверную чушь.

— Вот это больше похоже на откровенный разговор, но мы закончим его позже, — оскалив окровавленные зубы, Фостер пошатываясь, разворачивается ко мне спиной и, переступив порог своей комнаты, с грохотом захлопывает за собой дверь.

Я срываюсь с места и практически бегу в знакомом до боли направлении. Вот только сейчас ощущения совсем другие. Сколько раз за минувший месяц я возвращался к Иллане в ночи, охваченный нетерпеливым предвкушением? Нёсся сломя голову, спешил, несмотря на смертельную усталость, зная, что ее руки и губы за считаные мгновения с лихвой вернут растраченную энергию. Сегодня в груди пусто и одновременно тяжело, словно свинцовый груз тянет вниз, не давая дышать. Страх пульсирует в висках, на время вычеркивая из памяти жуткие события этого дня.

У дверей её… нашей комнаты стоят двое стражников.

Я бросаю на них взгляд, в котором отражается мое состояние: «Остановите меня, и я вас убью».

В глазах одного из них мелькает сомнение, когда он видит мой жесткий взгляд. Но он все же делает шаг вперед, как будто намеревается загородить путь.

— В сторону.

Голос звучит низко, глухо, почти с рычанием. Они не двигаются. Я больше не жду. Рывком оттесняю одного плечом, а второго с силой толкаю в грудь.

Решительно шагнув вперед, я толкаю дверь, и мир сужается до одной точки.

Она здесь.

Сердце пропускает удар, а потом заходится в сумасшедшем ритме, гулко тараня ребра.

Иллана сидит у окна, глядя в тёмную пустоту за стеклом. Чёрный плащ с широким капюшоном укутывает её худые плечи, длинные рукава скрывают дрожащие пальцы. В отражении я замечаю тёмные узоры, прорисованные у нее на лбу и соединенные в сложные символы — ритуальные знаки, которые я видел на лицах шаманов во время церемонии прощания. Медные волосы заплетены в длинные косы, перевязанные чёрными лентами, контрастирующими с бледной кожей.

Когда дверь захлопывается, она вздрагивает.

Поворачивается.

Замирает.

Во взгляде — огонь, паника, безумное облегчение. Она смотрит на меня так, будто я призрак, будто не верит глазам, будто ещё мгновение — и мой образ развеется в воздухе.

Я тоже застываю.

А потом она срывается с места.

— Живой!

В следующую секунду Ила уже врезается в меня, тонкие руки вцепляются в мои плечи, словно боятся, что я снова исчезну.

Я обнимаю её, сильно, почти до боли. Не разжимая рук, чувствую, как её тело бьётся в рыданиях.

— Живой… — снова шепчет она, а потом вдруг начинает судорожно ощупывать моё лицо холодными пальцами. Я хватаю её запястья, останавливая этот дрожащий жест.

— Я здесь, Ила. — Голос хрипит. Я и сам едва верю, что наконец-то добрался до нее. Мы вместе, прижаты друг к другу так крепко, что даже атомный взрыв не заставит меня ее отпустить.

Она замирает, всхлипывая. Я ощущаю, как её пальцы мелко трясутся, и сильно колотится перепуганное сердечко. А затем она снова поднимает на меня взгляд.

И в нём — всё. Боль. Ужас. Отчаяние. Скорбь. Сожаление. Надежда. Любовь. Желание. Безумная жажда.

Не знаю, кто первым из нас теряет контроль. Но в следующий миг я срываю с неё этот проклятый чёрный плащ, дергаю пуговицы на алом платье, а она с таким же рвением лихорадочно освобождает от одежды меня. Секунда, и мы, абсолютно голые, вслепую движемся к кровати. Вцепившись друг в друга, падаем на матрас. Тормоза отказывают, и я набрасываюсь на нее оголодавшим зверем. К черту нежность. Все потом.

Я разрываю ритуальные ленты, пальцы запутываются в её волосах. Стираю жадными поцелуями соленые дорожки слез. Алчные губы жалят тонкую кожу на шее, плечах, ключицах, оставляя следы, как метки принадлежности. Мне одному. Только мне. Моя ведьма. Моя. Упиваюсь обожаемым вкусом, задыхаюсь от неконтролируемого возбуждения. Она целует меня, как никогда раньше. Безумно, одержимо, до белых вспышек перед глазами, вызванных кислородным голоданием.

Дикая, необузданная, горячая, как ад. Как чертов ад, из которого я вернулся к ней, пропахший порохом, гарью и смрадом смерти.

Беру ее грубо, по-животному, но остановиться сейчас равносильно смерти. Бурлящая лава ищет выхода, тело требует разрядки. Хочу ее до безумия, до слепоты. Она отвечает мне с тем же неистовством. Губы — горячие, требовательные, не просящие, а присваивающие всё, что можно забрать. Ногти впиваются в мою спину, вспарывая кожу до крови. Она тянет меня ближе, сжимая бёдрами, притягивая к себе с силой, в которой смешались жажда и отчаяние.

— Эрик, — её голос ломается, будто лопается натянутая до предела струна.

Моя ведьма.

Я не отпущу.

***

Мы тонем друг в друге, пока сознание не становится туманным, пока от реальности не остаётся ничего, кроме горячих тел и бешеного ритма сердец.

Пока всё не заканчивается так же внезапно, как началось.

Тяжёлое дыхание, приглушённые стоны, судорожные движения. Я прижимаю её к себе, осыпая взмокшее от пота лицо нежными поцелуями. Теперь можно. Теперь я почти контролирую себя.

— Прости, — виновато бормочу, зарываясь носом в рассыпавшиеся по подушке медные локоны. Дышу ее запахом и не могу надышаться.

— Тебе не за что извиняться, Эрик. Мы оба в этом нуждались, — припав губами к моему плечу, Ила ласково проводит пальцами по оставленным на моей спине взбухшим следам от своих ногтей. — Он не отпустил меня… — сдавленно всхлипывает, жалобно шмыгнув носом. — Не позволил попрощаться с погибшими. Приказал своим людям держать меня под замком, как какую-то пленницу.

Я молчу, потому что понимаю Каэла. И даже соглашаюсь с ним. Я видел, какой ужас творился за стенами Бастиона, и благодарен Морасу, что он оградил дочь от этого кошмара.

Я приподнимаю пальцами дрожащий подбородок, нахожу её взгляд.

— Он был прав, Ила, — тихо говорю я, поглаживая бледную кожу.

В янтарных глазах снова собираются слезы. Сморгнув солёную влагу, она долго смотрит на меня, а затем опускает ресницы и медленно выдыхает, снова спрятав лицо на моей груди.

Какое-то время мы молча лежим в темноте, тесно прижавшись и лениво лаская друг друга, но даже близость не способна убавить напряжение и неопределенность, нависшие над нами.

Я чувствую, как её пальцы снова и снова очерчивают на моей коже беспорядочные узоры. Она словно пытается за что-то зацепиться, удержаться, не утонуть в нахлынувшей боли.

— Это мой город, Эрик, — беспомощно шепчет она. — Мои люди. Они умирали, а я… я сидела здесь, как кукла в стеклянной коробке.

Я нежно глажу её по спине, ощущая, как напряжены её мышцы, как в каждой жилке пульсирует гнев.

— Твой отец хотел защитить тебя, — повторяю я, зная, что это не та правда, которую она хочет услышать.

— Он не дал мне права выбора.

Ила отстраняется, садится на постели, подтягивая колени к груди. Светильник в углу комнаты горит тускло, отбрасывая мягкие тени на её лицо.

Что могу сказать? Мне чертовски знакомо это чувство.

В потемневших глазах Илланы нет упрёка, только боль. Я тоже сажусь, провожу рукой по её плечу.

— Ты бы ничего не смогла изменить, Ила, — тихо говорю я. Она смотрит в сторону, её губы дрожат.

— Я могла быть рядом с ними. Разделить их страх, их боль. Вместо этого я сидела взаперти.

— Ты ненавидишь его за это?

Она сжимает пальцы в кулаки, ногти врезаются в ладони.

— Я… — она замолкает, кусает губу. — Нет.

Я понимаю её. Она ненавидит не его, а бессилие.

Тихий вдох.

Я тянусь к ней, нежно беру за запястья, осторожно разжимаю её кулаки, провожу большими пальцами по покрасневшей коже.

— Я тоже ненавижу это чувство, — глухо признаюсь я. — Когда тебя запирают. Когда делают выбор за тебя. Когда не дают права действовать.

Её глаза медленно поднимаются на меня, в них мелькает слабый огонёк понимания.

— Но иногда это делают потому, что любят нас.

Она долго молчит. Я вижу, как её дыхание постепенно замедляется, как с окаменевших плеч уходит напряжение.

Потом Иллана тянется ко мне, закинув стройную ножку на мое бедро, и мы вместе опускаемся на ворох смятого белья.

— Я просто хочу, чтобы это закончилось, — шёпотом признаётся она.

Я закрываю глаза, крепче обнимая её.

— Я тоже, Ила. Я тоже. Но ничто не закончится само по себе. В истории нашего мира изменения достигаются потом и кровью. А еще ценой многочисленных жертв. Иначе никак… Увы.

***

Теплая вода смывает напряжение и грязь, утекая в проржавевший сток. Ила аккуратно водит намыленной губкой по моей коже, стараясь не задевать следы своих ногтей. Ее проникновенный, смотрящий прямо в душу взгляд не отрывается от моего лица, влажные волосы крупными кольцами падают на спину, припухшие губы слегка подрагивают. Когда моя кожа начинает скрипеть от чистоты, я прижимаю девушку к себе и благодарно целую в кончик вздернутого носа. Она судорожно вздыхает, потихоньку расслабляясь в крепком капкане моих рук.

— Ты не уйдёшь? — внезапно спрашивает она, в невесомой ласке проводя пальцами по моей щеке. — Останешься со мной?

— Что за странный вопрос? Мы больше месяца живем вместе, — отвечаю я, понимая, что Иллана имеет в виду совсем другое. — Куда я теперь от тебя денусь? Когда начался обстрел, у меня сердце чуть не лопнуло. Никогда в жизни не было так страшно.

— Я ненадолго забежала к себе, а до этого была в теплицах. После меня уже не выпустили…

— Теплицы не пострадали, — выдыхаю я, крепче сжимая ее талию.

— Лучше бы я осталась там, — сокрушается Ила.

— Нет, не лучше, — глухо отзываюсь я. — Ты не пострадала — это главное.

— Ты убедился, что я сказала тебе правду… — тихо произносит она.

— Насчет Корпорации и слепого оружия? Да, Ила. Убедился.

— И что ты думаешь?

— Давай сейчас не будем об этом. Расскажи мне про Аристея? Что за зверь такой и с чем его едят? — резко меняю одну болезненную для меня тему на другую, не менее тяжелую.

Она снова напрягается, в янтарных глазах плещется страх. Я веду губами по ее шее, трогая кончиком языка пульсирующую венку.

— Всё хорошо, Ила. Ты можешь быть со мной предельно откровенна. Я должен знать, с кем придется бороться за мою любимую ведьмочку.

— Внешне он почти неотличим от человека… помимо глаз. Аристей — не зверь, — после затянувшейся заминки, едва слышно шепчет Иллана. — Но может управлять ими… и мутантами. Он сверхсущество, божество тьмы, создание бездны. Проклятие нашей планеты. Зло в его первозданном виде. Но при этом прекрасен, как павший ангел с небес.

— Серьезно? — я выразительно вскидываю бровь. — Мне пора начинать ревновать?

Ила несильно ударяет меня ладошкой в грудь, возмущенно раздувая ноздри.

— Ты все еще не веришь!

— Ты собственными глазам видела, как он управляет мутантами? — скептически спрашиваю я.

Ила отстраняется, взглянув на меня с укором.

— Ты и сам это видел. Сегодня. Почему, по-твоему, шершни не трогают города? — она вызывающе приподнимает подбородок.

— И почему же? — нахмурившись, уточняю я.

Иллана отводит взгляд в сторону и начинает суетиться. Закрывает краны, нервно хватается за полотенце, начиная судорожно вытирать нас обоих. Я выжидающе слежу за ее нехитрыми попытками закрыть тему, уже понимая, что ответа не дождусь.

— Я же все равно узнаю. Зачем тянуть? — сжав хрупкие плечи, разворачиваю Илу к себе лицом.

— Мне запрещено об этом говорить, — признается она, не глядя мне в глаза.

— И как мне защитить тебя, если ты молчишь? Как, Ила?

— Не злись, пожалуйста. Я не могу сказать, — тряхнув головой, она тянется к моим губам и нежно целует.

Вот и поговорили. Черт! Как же меня задрали эти тайны мадридского двора!

Когда мы перемещаемся в постель, Иллана моментально засыпает, доверчиво прильнув к моей груди. Я слушаю ее мерное дыхание, наслаждаясь теплом стройного тела и одурманивающим запахом рыжих волос.

Я не двигаюсь, охраняя ее покой, но внутри меня — буря. Мой разум — бескрайнее поле боя, где в нескончаемом цикле сменяют друг друга картины сегодняшнего дня. Нападение падальщиков, удачный отпор и их трусливое бегство, а потом… кровавый пир, устроенный шершнями. Такой же внезапный отход. Удары Корпорации. Город, охваченный пламенем. Крики. Плач. Едкий смрад, въевшийся в кожу. Лица погибших, которые я запомнил слишком хорошо.

Затем в памяти гремит голос Микаэля: «…Ты должен выбрать сторону… Твой отец трус».

Зубы сами собой сжимаются. Я осторожно, чтобы не потревожить Иллану, скольжу пальцами по ее обнаженной спине, ощущаю теплую бархатистую кожу, чувствую ее потребность во мне… и становится легче.

Но ненадолго.

Глаза не закрываются. Мысли не утихают.

«Если Каэл не отдаст дань — городу конец…»

Что Микаэль имел в виду, черт возьми? Как местный божок Аристей связан с мутантами? Дань — это женщины? Зачем они ему? Что он с ними делает?

К самому Микаэлю вопросов не меньше. Как выжил? Почему лгал, что не связан с «Сетью» и связан ли с ней сейчас? Как оказался в Севрине и какую роль играет в его обороне?

Но больше всего напрягает, что Мика знает гораздо больше, чем я. Это пора исправить. Он расскажет мне все, или я не Эрик Дерби.

Осторожно отстранившись от Илланы, бесшумно встаю с кровати, не сводя взгляда с ее умиротворённого лица. Она что-то бормочет во сне, выглядит такой хрупкой и уязвимой, что, подавшись порыву, я склонюсь к ней, чтобы прикоснуться губами к шелковистым волосам.

— Я скоро вернусь, — беззвучно шепчу, нехотя отрываясь от нее.

Сажусь на край кровати, устало провожу рукой по лицу, затем тянусь к оставленной рядом чистой одежде. Рубашка, штаны. Натягиваю их на всё ещё гудящее напряжением тело. Потом… останавливаюсь, опуская взгляд на запястье. Пальцы непроизвольно касаются браслета. Простая нить, нанизанные на нее бусины из стекла. Подарок Илланы.

Я помню, как она отдала мне его. Помню ее теплый взгляд и мягкий голос: «При плетении украшений важны не только сноровка и умение мастера, но и мысли, которые он вкладывает в процессе создания. Когда я делала этот браслет, то думала о тебе…»

Погладив прохладные бусины, я бросаю на Илу последний взгляд, испытывая странное давящее чувство в груди. Безумно не хочется расставаться с ней. Даже на пару часов. Но я должен!

Ничего… Она все еще будет спать, когда я вернусь.