Глава 26

Почти сразу после ухода Харпера сознание снова ускользает. В вену опять вливают какую-то дрянь, размывая границы реальности. Меня отключают, как перегоревшую лампу, не спрашивая согласия, не давая времени на сопротивление.

Когда я прихожу в себя, первым делом ощущаю непривычную лёгкость в конечностях. Ремни исчезли. Они больше не врезаются в запястья, не сковывают движения. Отсутствие ремней ничего не меняет. Я по-прежнему заперт. Только теперь без видимых оков.

Я усиленно моргаю, пытаясь сфокусироваться на окружающих меня предметах. Свет уже не бьёт в глаза так ярко, но стены все так же угнетают своей безжизненной чистотой. В углу экрана, одного из тех, что следят за моими показателями, мигают цифры — 06:30. Система безупречно отсчитывает каждую секунду моего вынужденного пребывания здесь.

На хромированной стойке у койки меня ожидает завтрак. Остывшая овсянка, ломтик чего-то, похожего на фрукт, металлическая ложка. Всё слишком обыденное, слишком продуманное, будто я нахожусь не в лаборатории, а в симуляции жизни.

С усилием поднимаюсь, чувствуя, как затекли мышцы. В теле ломота, как после долгого сна или слишком долгого бездействия. Осторожно встаю, пробую сделать шаг. Ступни отзываются онемением, но тело слушается, пусть и неохотно. Неспешно дохожу до туалета. Еще одно стерильное помещение — безликое, как и всё здесь. Провожу гигиенические процедуры, справляю нужду, бегло смотрю в зеркало над умывальником. Всё механично, по инерции. Я функционирую, но не чувствую себя живым.

Вернувшись к койке, какое-то время просто тупо пялюсь на завтрак, пытаясь осмыслить его ценность и необходимость. Аппетита нет — его вытеснило ощущение пустоты и неопределённости. Через силу заставляю себя взять ложку. Рассеянно ковыряю вязкую массу и, переборов отвращение, пытаюсь проглотить клейкий комок. Овсянка. Ненавижу ее.

Отодвинув в сторону поднос с почти нетронутой едой, опускаю взгляд на запястье. Там, среди напряжённых сухожилий и проступающих вен, темнеет тонкий браслет. Подарок Илланы. Маленькие стеклянные бусины холодят кожу, но их прикосновение — мое единственное настоящее в этом искусственно выверенном мире.

Я прикрываю глаза, по крупицам воссоздавая образ моей рыжеволосой ведьмы. Мгновение, и я вижу ее. Отчетливо и ярко, словно она и правда стоит напротив, но это иллюзия, игра подсознания, жестокий обман.

Пальцы рефлекторно сжимаются на браслете, боль сдавливает грудную клетку, удушающей тоской подбираясь к горлу. Она ждёт меня. И я должен найти выход… Должен вернуться. Любой ценой.

Воздух в отсеке едва ощутимо меняется, как будто его прорезает движение. Не сквозняк, не вибрация — просто лёгкий, почти невидимый всплеск, как если бы что-то пробежало сквозь вакуумную пустоту. Неуловимое волнение ритма тишины выдаёт чьё-то присутствие. Рецепторы зудят от ощущения пристального взгляда, знакомая давящая энергетика заставляет меня оцепенеть и задержать дыхание. По телу проходит электрические разряд.

Он близко. Буквально в шаге от меня.

Только один человек способен приближаться настолько бесшумно и неумолимо.

Только один.

— Здравствуй, папа, — хриплю я, поднимая голову и встречаясь взглядом с человеком, которого не видел больше года.

Дэрил Дерби.

Президент Корпорации.

Властелин мира.

Мой отец.

Я бесчисленное количество раз представлял нашу встречу. В сотнях вариантов прокручивая ее в голове: как буду смотреть ему в глаза, требовать объяснений; как заставлю признать совершенные ошибки, превратившие наш мир в то, что мы имеем сейчас. Я собирался сказать всё, что накопилось за долгие месяцы тяжелой боевой службы, столкнуть его с правдой, которую он скрывает от жителей плавучих островов.

И вот он стоит передо мной — реальный, осязаемый и подавляющий одним лишь своим присутствием. А я не могу выдавить ни слова.

Он не изменился.

Выглядит так же, как в тот день, когда я отбыл на Полигон. Так же, как выглядит всегда. Словно высеченные из камня правильные черты лица — жёсткие, строгие, подчёркнуто идеальные, не выдающие ни единой эмоции; мускулистое сильное тело, облачённое в безукоризненно сидящую на нем чёрную военную форму; парализующий взгляд непроницаемых голубых глаз. Это взгляд человека, который привык держать мир в своих руках и жонглировать им по своему желанию, не зная страха и сомнений.

Непоколебимый.

Несокрушимый.

Хладнокровный.

Безжалостный.

Неподвластный времени.

Я помню отца только таким. Другим я его никогда и не знал.

— Что ты здесь делаешь? — немного отойдя от шока, выдавливаю через силу. Внутренности скручивает узлами, но внешне я — непробиваемая скала: учился азам самообладания у лучшего лицедея из всех, что видело современное человечество.

— А ты как думаешь? — он делает шаг вперед, сокращая тот минимум расстояния, что остался между нами, и прежде чем я осознаю происходящее, сгребает меня в крепкие объятия.

Я замираю. К горлу подступает спазм.

Это не формальность. Не механический жест. Отец держит меня так, будто боится, что если ослабит хватку — я исчезну.

Я не помню, когда он обнимал меня в последний раз. Может быть, когда я был ребёнком. Когда носился по сотам Улья, сшибая углы и разбивая в кровь коленки, когда ввязывался в драки с другими мальчишками.

Отец никогда не ругал меня. И никогда не хвалил. Но тогда в его голосе не было холодных властных ноток. Он смотрел на меня с улыбкой, трепал по волосам и говорил:

«Дерби всегда побеждают».

И я побеждал, даже если противники были старше, сильнее, опытнее.

Я всегда поднимался, даже если упал, не позволял себе проигрывать, потому что отчаянно нуждался в его одобрении, хотел, чтобы он гордился моими успехами. А отец гордился, знаю…

Потом я стал старше, а он — жестче. Улыбка исчезла, пропали редкие жесты заботы, слова превратились в хладнокровные установки, которым я должен был соответствовать. Затем в ход пошли изнурительные тренировки, где мне снова и снова приходилось доказывать, что я не слабак. Он больше не говорил со мной — приказывал. И каждое требование, каждый его взгляд закаляли меня сильнее, чем спарринги на ринге.

Со временем я привык к этому. Привык к дистанции между нами. Привык к тому, что он никогда не будет отцом в привычном смысле этого слова.

А теперь, когда он обхватывает мое лицо ладоням и пристально смотрит в глаза, мне уже нечего ему сказать.

— Живой… — произносит отец. Низко и глухо. Стискивает челюсть, нервно дернув уголком рта.

— Ты поэтому что ли подорвался? Убедиться, что у тебя все еще есть наследник? — пытаюсь дерзить, но это скорее срабатывает самозащита. Когда он рядом, я инстинктивно защищаюсь, даже если отец не намерен нападать.

— Живой… — повторяет чуть громче, и в этом слове больше смысла, чем в любом из тех, что он говорил мне за всю жизнь. Ловлю себя на том, что не могу отвести взгляда. В его глазах, всегда непроницаемых, сейчас клубится нечто иное: неприкрытое облегчение.

— Я вроде и не собирался умирать, — выдаю нарочито небрежно. — Но если ты настаиваешь…

— Язык бы тебе вырвать, — качнув головой, он вымучивает подобие скупой улыбки.

— Чтобы не задавал лишних вопросов?

— И это тоже, — кивает отец.

Нет, с ним определённо что-то не так. Его пальцы слишком сильно давят на мои виски, на татуированном гексагонами горле нервно дергается кадык.

— Пап, да нормально все, — поддавшись импульсу, я обнимаю его в ответ.

Горло снова предательски схватывает, когда он прижимает мою голову к своему плечу, проводит ладонью по волосам. Точь-в-точь как детстве. Закрыв глаза, я делаю глубокий вдох и позволяю себе на секунду расслабиться.

— Не думал, что это будет так тяжело, — хрипло произносит он.

— Ты о чем сейчас? — отстранившись, я отступаю назад и, запнувшись, неуклюже плюхаюсь задом на свою койку.

— Неважно, — отмахивается отец, мгновенно вернув утраченный самоконтроль. — Что за рванье на тебе надето? — он тоже присаживается на стул, окидывает меня сканирующим взглядом с головы до ног.

— Там, где я провел последний месяц, не особо следят за модой. — Небрежно пожимаю плечами, смотрю ему в глаза, не собираясь откладывать назревший разговор в дальний ящик.

Судя по тому, как сужаются его зрачки, он отлично понимает, о чем я хочу его спросить, и использует запрещенный прием.

— Мама очень скучает по тебе, Эрик. И Ари здорово подросла за этот год. Каждый день спрашивает, когда ее брат приедет домой. Они записали тебе видеопослание. — Достав из кармана карту памяти, отец протягивает её мне.

В этом он весь. Чертов манипулятор. Всегда знает куда надавить, чтобы получить нужный результат.

— Посмотрю позже, — я сжимаю карту в кулаке, отводя в сторону взгляд. — Как они?

— Сначала злились, что я не остановил тебя, а сейчас гордятся, — на губах отца снова появляется сдержанная улыбка.

— Гордятся? — в недоумении свожу брови.

О чем он говорит, черт возьми? Разве мама не должна сходить с ума от волнения? Я допускаю, что сестренке не сообщили о моей пропаже, но Диана Дерби — не просто супруга президента, воспитывающая его детей и ревностно поддерживающая репутацию идеальной семьи.

Она — влиятельный политик, занимающий почетное место в Верховном Совете «Улья».

И она безусловно любящая мать, которая делала все, чтобы компенсировать старшему ребенку недостаток внимания со стороны отца. Именно старшему — потому что с дочерью Дэрил вел себя абсолютно иначе.

Не то, чтобы я ревновал. Нет. Ариадна — очаровательная малышка, и я люблю ее безмерно, никогда и никому не дам в обиду и готов защищать до последнего вздоха.

Ари — моя кровь, моя обожаемая сестренка, забавная, милая и такая же одинокая. Маленькая принцесса, запертая в стеклянном дворце Улья. Сердце болезненно сжимается, когда я вспоминаю ее заплаканную мордашку с огромными голубыми глазами — отцовскими, но теплыми, доверчивыми и открытыми этому миру. В день моего отъезда она устроила настоящую истерику. Мама с огромным трудом оторвала ее от меня, хотя сама не сдерживала слезы.

— О твоих успехах весь Улей гудит, — взгляд президента стынет, становится острым и цепким. — Никто не должен знать, где ты на самом деле провел этот месяц.

— Как это никто? — мой голос звучит ровно, но внутри уже начинает подниматься холодный огонь. — Ты в курсе, я в курсе, командование и бойцы, с которыми я был на задании, — тоже в курсе.

— Вся информация, связанная с твоим временным отсутствием на Полигоне, попадает под гриф строгой секретности, — произносит он тоном, не терпящим возражений. Как обычно — ставит меня перед фактом. Диктует правила, требуя неоспоримого подчинения. — Версия для бойцов — персональное задание, детали которого ты не имеешь права разглашать.

Охренеть. Просто охренеть.

— Персональное задание?

За грудиной неприятно тянет и свербит, с губ срывается циничный смех. Я уже не мальчишка, который не понимает, как устроен этот мир. И он это прекрасно знает, но продолжает давить.

— Всегда поражался, как гладко у тебя получается врать.

Он не реагирует на мой пропитанный ядом упрек, но исходящая от него мощная энергия безжалостно хлещет меня, пробивая выстроенную мной защиту одну за другой. Мы молчим, сцепившись взглядами, застыв, как два изображения на старом снимке — отец и сын, разделённые годами, взглядами, безмолвной войной.

На его лице ни малейшего изменения — только холодный контроль, отточенная маска власти, которую он носит столько лет, что, кажется, от него настоящего ничего уже не осталось. На моем — сдержанная ярость и необузданное желание разрушить его броню и вытянуть хоть каплю правды.

— Ты скрываешь существование анклавов. — Бью сразу в цель, следуя его примеру. — Скрываешь, что на материках живут люди.

Холод пробегает вдоль спины, воздух вибрирует от напряжения, становится плотнее, но я не отвожу взгляда. Отец не отвечает сразу. Не меняет позу, не моргает, даже не делает того, едва заметного движения бровями, которое я помню с детства — когда он пытался скрыть раздражение. Нет. Сейчас передо мной — человек, который привык жонглировать судьбами, решать, кому жить, а кому нет.

Тишина между нами уплотняется, превращаясь в нечто осязаемое, давящее. Чувствую, как она ложится мне на плечи, словно невидимые оковы, но не двигаюсь, не даю ему ни малейшего шанса перехватить инициативу.

— И ты с этим не согласен, — констатирует отец.

В голосе нет ни тени удивления, ни намека на оправдание. Он не пытается скрыть правду. Даже не делает вид, что не понимает, о чём я. Он просто оценивает. Анализирует. Взвешивает.

— Я был в Астерлионе, — подаюсь вперёд, упираясь ладонями в колени. — Я видел людей, которые живут в руинах, выстраивая свой быт и оборону из того, что осталось от обломков старого мира. Они каждый день сражаются за свое существование и живут в постоянном страхе перед мутантами и Корпорацией. Я видел их семьи и дома, которые стирает с лица земли наше оружие.

— И?

Спокойный. Ровный. Почти безразличный тон. Меня передёргивает, праведный гнев закипает в венах.

— Как ты это оправдываешь? — мой голос становится жёстче.

Молчание. Гулкое, говорящее больше, чем слова, неотвратимое молчание.

— Как ты обосновываешь то, что Корпорация наносит артиллерийские удары по городам, где живут дети, старики? Такие же люди, как на плавучих островах! — голос срывается на хрип. — Они способны работать, обучаться, адаптироваться! Почему они не могут стать частью Корпорации? Почему, черт возьми?

— Ты не знаешь, о чем говоришь, — отвечает он наконец.

И снова в его тоне нет ни раздражения, ни попытки убедить меня в обратном. Только ровная, холодная уверенность, которая вызывает внутри ярость сильнее, чем любая ложь.

Я — не знаю?

Я был там. Видел своими глазами. Чувствовал запах крови и гари. Видел, как люди вытаскивали из-под завалов своих родных. Как обезумевшие от горя матери прижимали к себе мертвых детей. Видел, как полыхали погребальные костры, заставляя весь город онеметь от скорби.

А он сидит здесь, в своем идеальном мире, и заявляет, что я не знаю?

Я рывком поднимаюсь с койки.

— Просвети меня, — выплевываю я.

Отец чуть прищуривает глаза, окидывая меня оценивающим взглядом. Ему определённо не нравится мой резкий тон, но, видимо, он совершенно меня не знает, раз ожидал какой-то другой реакции.

— Они живут прошлым, Эрик. И это прошлое уже мертво.

Внутри всё переворачивается.

— Что ты только что сказал? — в неверии переспрашиваю я.

— Эти горстки выживших — осколки ушедшей эпохи.

Он медленно поднимается со стула и делает небольшой шаг в сторону. Его тень растекается по белоснежному полу, бросая на меня длинный силуэт.

— Эволюция не терпит слабости. Корпорация — единственный шанс на выживание. Те, кто не вписан в новую систему, не имеют будущего.

Эволюция?!

Я напрягаюсь, с трудом подавляя уже готовую обрушиться волну ярости.

— Ты серьёзно?! — рычу я, и голос звучит неузнаваемо низко. — Ты только что оправдал геноцид.

— Геноцид? — отец склоняет голову, скрещивая руки на груди. — Я спасаю человечество.

— Ты убиваешь людей.

— Я предотвращаю хаос, — спокойно поправляет он и мне хочется ему врезать.

— Хаос?! — Я с трудом удерживаюсь на месте, потому что каждое слово, вылетевшее из его уст, — это плевок в лицо тем, кого я оставил там, в руинах, среди дыма и пепла.

Мое дыхание сбивается, грудь сжимается, и я чувствую, как внутри загорается что-то новое. Не просто злость.

Ненависть.

Отец смотрит мне прямо в глаза, но в его взгляде — стена. Непробиваемая, мать его, стена.

— Ты хочешь сказать, что они не заслужили право на жизнь?

— Я хочу сказать, что они уже мертвы, — отвечает он с пугающим спокойствием.

— Что ты несешь?!

— Ты видел их укрытия? Их жалкие поселения? Они живут в руинах, питаются отбросами, плодятся без контроля. Сколько из них рождается с дефектами? Сколько из них не доживает до тридцати? Они цепляются за остатки прошлого, деградируют, вырождаются. Они не могут интегрироваться в новую систему, потому что новая система требует прогресса. Их гены — мусор, их образ жизни — тупиковая ветвь. Они не просто умирают, Эрик. Они исчезают.

— Это не даёт тебе права убивать их! — я вскакиваю с койки, сжимая кулаки.

— А у них есть право убивать нас? — он чуть склоняет голову, и в его глазах вспыхивает что-то опасное. — Ты провел гребаный месяц в одном из анклавов и пытаешься убедить, что я для них — главное зло! Ты просто не видел, что творится в других поселениях, как мутанты вырезают целые города. Ты не видел, как эти несчастные заражаются и превращаются в тех же монстров, которые потом охотятся на наших солдат. Ты считаешь, что они должны жить? Но чем дольше они живут, тем больше становятся угрозой. Они — рассадники смерти. Каждый анклав — это потенциальный инкубатор для новых штаммов вируса. Для новых, более опасных мутантов. Мы не убиваем их, Эрик. Мы… предотвращаем заражение.

Он говорит об этом спокойно. Хладнокровно. Как о самом очевидном факте.

— И кто дал тебе право решать, кто достоин жить, а кто нет?! — я перехожу на крик, но отец не слышит. Для него существует только одно правильное мнение — его собственное. Слова остальных — пыль, не стоящая внимания.

— Я не колебался, когда спасал этот мир от гибели и продолжаю это делать. Снова и снова! — с ледяным самообладанием бросает он мне в лицо.

— Какой ценой?!

— Любой, — отвечает он без тени сомнения.

Тишина между нами звенит, как натянутая струна. Я вижу его насквозь. Человек, который правил этим миром так долго, что уже не различает, где заканчивается контроль и начинается тирания.

— Ты не Бог, отец.

Он прищуривается.

— Я — порядок.

— Ты — палач.

Что-то меняется в его лице. На нем отражаются не злость. Не раздражение. Скорее… разочарование.

— Ты всё ещё слишком юн, чтобы понять, как устроен этот мир.

Он поворачивается и делает шаг к выходу.

И в этот момент я осознаю, что он не изменится.

Никогда.

Я стою посреди лабораторного отсека и смотрю ему в спину.

Он всегда будет держаться за свою власть. Всегда будет оправдывать свои решения. Всегда будет жертвовать теми, кого считает слабыми.

И если я хочу спасти Иллану. Если я хочу спасти Ари. Если я хочу спасти людей.

Мне придётся разрушить всё, что он построил.

***

Гнев пульсирует под кожей. Меня колотит, будто внутри взрываются боеприпасы и разлетаются на тысячи осколков. Ладони сжаты в кулаки до скрипа костяшек. Я дышу глубоко, но воздух будто не проходит в лёгкие. Не знаю, чего ожидал. Оправданий? Сожаления? Пусть даже лжи, но не этого ледяного равнодушия. Он смотрел мне в глаза и говорил, что жизни жителей анклавов не стоят ничего. Чужие судьбы для него всего лишь расходный материал.

Челюсти сводит от ярости. Я делаю несколько шагов по отсеку, пытаясь успокоиться, но внутри бушует шторм. Хочется разнести к чертям проклятые стены, раскрошить их в пыль. Лютая, неконтролируемая ярость пульсирует в венах, но не находит выхода.

Я должен что-то сделать. Я не могу просто подчиниться.

Услышав тяжелые уверенные шаги за спиной, резко разворачиваюсь. Генерал Одинцов собственной персоной. Малолетний гений обещал, что мое утро начнется именно с него, но президент перетасовал карты и опередил своего заклятого старого друга.

Одинцов неспешно проходит внутрь, спокойно наблюдая за мной. Он двигается с той безусловной уверенностью, которая свойственна людям, привыкшим командовать. Высокий, поджарый, с выверенной военной выправкой, он больше напоминает машину, чем человека, и в этом они удивительно схожи с моим отцом. Безупречно выглаженная форма тёмно-графитового оттенка сидит идеально, подчёркивая мощную фигуру. На груди — знак отличия, на плечах — военная символика, обозначающая его ранг. Глубокие носогубные складки придают лицу генерала почти высеченную строгость, а прямые тёмные брови делают взгляд ещё тяжелее. На висках серебряными нитями проступает седина, белесый старый шрам тянется от скулы к линии подбородка, выдавая в нем матерого боевого волка, который видел войну не только из командного пункта.

Одинцов не торопится заговорить. Он делает ещё один размеренный шаг, словно давая мне время осознать свое присутствие. В отсеке тихо, гулкое напряжение висит в воздухе, смешиваясь с моим сбивчивым дыханием и угасающим эхом недавнего разговора.

Я чувствую, как мышцы всё ещё напряжены, адреналин не до конца отпустил, а пальцы то и дело невольно сжимаются в кулаки. После речи отца любой другой диалог кажется бессмысленным. В груди продолжает пульсировать гнев, мысли скачут хаотично, а слова застревают где-то на границе между усталостью и яростью.

Одинцов изучает меня, не торопясь нарушать молчание. В его глазах нет жалости. Нет сочувствия. Но есть что-то другое.

Терпение.

Выдержка.

Выжидание.

Как будто он уже знает, в каком состоянии я нахожусь. Знает, что внутри меня разлетаются в щепки последние иллюзии, что после этого разговора с отцом ничего уже не будет так, как прежде.

В этом они с президентом тоже очень похожи.

Но если отец — ледяная глыба, не допускающая сомнений, то генерал — человек стратегии. Он не давит, не торопит. Просто стоит напротив, выжидая, пока я сам не нарушу тишину.

Я вздыхаю, устало прикрывая глаза.

— Ну давай, добей меня, генерал.

— Я пришёл не за этим, лейтенант.

Он останавливается в метре от меня, чуть склоняет голову, оценивая мое взвинченное состояние.

— Вижу, разговор с отцом не сложился?

Смеюсь беззвучно. Глухо.

— Уверен, ты все отлично слышал, так что опустим переливание из пустого в порожнее.

Генерал усмехается краем губ, присаживается на стул, откидываясь на спинку.

— И что ты думаешь?

Я смотрю на него. Прямо и не скрывая кипящей внутри ярости.

— Думаю, что в данный момент хочу его убить.

Одинцов поджимает тонкие губы и неопределённо качает головой.

— Смело, но невозможно. А если ближе к реальности? — сделав короткую паузу, он направляет на меня ставший острым взгляд. — Какие планы на будущее? Остаёшься строить военную карьеру на Полигоне? Или при первой возможности попытаешься дезертировать на материк к своей рыжей красавице?

Я немею. Всё внутри обрывается.

— Какого хрена…

— Я отвечу, Эрик, но сначала ты должен принять решение. — Генерал чуть подаётся вперёд, глядя мне прямо в глаза. — Выбрать сторону.

Я нервно усмехаюсь, сажусь обратно на койку, машинально ерошу волосы. В голове гремит отголосками всё, что произошло за последние часы. Я раздавлен, разорван между эмоциями, между долгом и желаниями. О каком выборе, черт возьми, он говорит? Что им, сука, всем от меня нужно? Сначала Микаэль со своими туманными разговорами о том же самом, потом отец, отрицающий сам факт моего права на альтернативные решения, а теперь генерал…

Стоп!

Я поднимаю на него взгляд, в котором наконец вспыхивает понимание.

— Микаэль работает на тебя? — внезапно осеняет меня. В груди сжимается ледяной ком.

Генерал улыбается.

— Наконец-то ты начинаешь задавать правильные вопросы, лейтенант.