Глава 11

Справку я ждал месяц.

Пятого марта — в тот день, когда Рыбин дремал, Тёркин кивал и я впервые попросил Сычёва подготовить ведомость по всем городским сооружениям, — я сказал: «К понедельнику». Сычёв посмотрел на меня, как на человека, попросившего построить Кёльнский собор к обеду. Дамбу Потапов осмотрел быстро — ещё в марте, и вердикт был короткий и страшный: «Не удержит». Но полная справка — мосты, колодцы, здания, каланча, ограды, тротуары, мостки — потребовала от одного-единственного десятника четыре недели ежедневных обходов, обмеров и записей.

Шестого апреля — на следующий день после Пасхи — Сычёв положил мне на стол папку. Толстую, перевязанную тесёмкой, с надписью аккуратным почерком: «Вѣдомость о состояніи городскихъ сооруженій г. Бережанска. Составлена десятникомъ Потаповымъ. Апрѣль 1881 г.»

Я развязал тесёмку и начал читать.

Через час я закрыл папку, откинулся в кресле и некоторое время просто сидел, глядя в потолок. Потолок управы — побелённый, с трещинами, с пятном сырости в углу — был прекрасной метафорой для того, что я только что прочитал.

Дамба нижнего города. Деревянная. Построена в тысяча восемьсот шестьдесят первом году — двадцать лет назад. Последний капитальный ремонт — тысяча восемьсот семьдесят четвёртый год. С тех пор — мелкие подсыпки земли и заделка щелей, последний раз — в семьдесят восьмом. Длина — двести сажен. Высота — два аршина. Материал — лиственница, но: «брёвна нижнего ряда сгнили на три четверти, средний ряд — повреждён, верхний — держится, но при давлении воды свыше двух аршин — разрушение неизбежно». Потапов — мужик обстоятельный — приложил рисунок: поперечный разрез дамбы с пометками «гниль», «трещина», «просадка».

Мост через Лесной овраг. Деревянный. Построен — неизвестно когда, «стоит издревле» (формулировка Потапова). Последний ремонт — тысяча восемьсот семьдесят второй. Состояние: «настил сгнил, две опоры подмыты, грузоподъёмность — не более двухсот пудов» (примечание мое: это полторы тонны, то есть одна гружёная телега — и мост встанет на предел). Рекомендация: «замена настила и укрепление опор, стоимость — триста-четыреста рублей».

Пожарная каланча. Деревянная, на каменном основании. Построена в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом. Трещина в основании — «от фундамента до второго яруса, ширина — в палец». Площадка наверху — «перекос на два вершка, перила — шатаются». Потапов прямо написал: «при сильном ветре обрушение возможно-с».

Колодцы. Городских — четырнадцать. Из них: без крышек — одиннадцать. С крышками — три (и те — сломанные). Загрязнены — шесть. Потапов не написал «фекальными водами» — он написал деликатнее: «вода мутная, с запахом, для питья непригодная». Но я-то знал — и Вебер знал — что это значит.

Здания. Ратуша — «трещина на фасаде, штукатурка осыпается, требуется ремонт». Гостиный двор — «крыша течёт в трёх местах». Полицейская часть — «удовлетворительно». Тюремный замок (арестный дом при полицейской части) — «стены сырые, решётки ржавые, отхожее место — без выгреба» (последнее — это значило, что нечистоты текли прямо во двор, и я старался не представлять детали).

Деревянные мостки-тротуары — «из двадцати трёх участков — семнадцать в аварийном состоянии, провалы, гнилые доски».

Фонари масляные — «из сорока двух — горят регулярно двадцать шесть. Остальные — без масла, разбиты, или фонарщик Евсеев не добирается» (примечание: фонарщик Евсеев — один на весь город, пьёт, прогуливает, но заменить некем).

Я смотрел на эту справку — на эти тридцать страниц корявого потаповского почерка, на эти цифры, которые складывались в картину системного, многолетнего, тотального разрушения городской инфраструктуры — и думал: в Нижнеярске, если бы мне принесли такой документ, я бы созвал экстренное совещание, позвонил в губернию, запросил федеральное финансирование и ушёл в отпуск по состоянию здоровья. Здесь — звонить некуда, губерния даст циркуляр вместо денег, а отпуска у городского головы уездного города в тысяча восемьсот восемьдесят первом году не предусмотрено.

Здесь есть я, Сычёв, Потапов и три тысячи рублей. На всё.

На следующий день — седьмого апреля — я поехал к дамбе. Не один.

Вебера я попросил накануне — запиской, через Ерофея: «Карл Иванович, не откажите в любезности проехать со мной к нижней дамбе завтра утром. Хочу показать вам кое-что, имеющее прямое отношение к вашей записке о санитарном состоянии города. П. Стрешнев». Вебер ответил коротко: «Буду в восемь. К. В.».

Потапов — десятник — ждал у дамбы. Я видел его впервые вблизи: мужик лет пятидесяти, коренастый, с широченными плечами и руками, в которых топор выглядел бы игрушкой. Лицо — обветренное, в морщинах, с короткой бородой, сквозь которую проглядывали шрамы — то ли от щепок, то ли от чего потяжелее. Одет просто — армяк, картуз, сапоги — но инструмент при нём был: мерная цепь, отвес, деревянная рейка с зарубками.

— Павел Андреич, — сказал Потапов, снимая картуз, — доброго утра. Вот она, дамба-с. Как в ведомости писал — так и есть.

Дамба. Я видел её из дрожек, видел пешком — издалека, общим планом. Но сейчас — стоя вплотную, на расстоянии вытянутой руки от брёвен — я увидел то, что не видно с расстояния.

Брёвна. Нижний ряд — чёрные, в плесени, покрытые какой-то склизкой зелёной коркой. Потапов подошёл, вытащил из-за пояса длинный нож — и воткнул в бревно. Нож вошёл на всю длину клинка — по рукоять, без усилия, как в масло.

— Вот, — сказал Потапов. — Труха. Насквозь-с.

Вебер стоял рядом — высокий, сутулый, в сером сюртуке, пахнущий карболкой, — и смотрел не на бревно, а на воду за дамбой. Волга — освободившаяся ото льда (ледоход прошёл два дня назад, рано, тихо — пока), — стояла серая, мутная, и уровень был высоким. Я видел отметку на столбе: вода поднялась почти на аршин от обычного для этого времени.

— Карл Иванович, — сказал я, — если эта дамба прорвётся — вода зальёт нижний город. Колодцы, которые и без того загрязнены, — затопит полностью. Выгребные ямы — размоет. Что будет с точки зрения санитарии?

Вебер посмотрел на меня. Потом — на дамбу. Потом — на нижний город за ней: крыши слободок, дымы печей, детей на берегу.

— Эпидемия, — сказал он коротко. — Тиф. Возможно — холера. Через неделю после затопления — первые случаи. Через две — массовые. Я лично не справлюсь. Двадцать коек на сотни больных — это не медицина, это…

Он не закончил. Не нужно было.

— Потапов, — сказал я, — если мы укрепим дамбу мешками с песком и подпорными брёвнами — сколько это стоит?

Потапов почесал затылок. Посчитал.

— Мешки — по три копейки штука, надо сотен шесть-семь, это рублей двадцать. Песок — бесплатный, с берега выше по течению, но доставка — подводы, рублей тридцать. Брёвна — подпорные, двадцать штук, по рубль-два за бревно, это рублей тридцать-сорок. Работа — артель в сорок мужиков, по полтиннику в день, на десять дней — двести рублей. Ну и по мелочи — гвозди, верёвки, инструмент — рублей пятьдесят.

Он посчитал на пальцах — и вышло:

— Рублей четыреста — если скромно-с. Если с запасом — шестьсот-восемьсот.

Четыреста — скромно. Восемьсот — с запасом. Справка Потапова говорила восемьсот. Я предпочитал считать по верхней планке — тринадцать лет в ЖКХ учат одному: подрядчик всегда занизит смету, а жизнь — всегда завысит.

— Значит, восемьсот, — сказал я.

— Восемьсот — это надёжно, — подтвердил Потапов. — Но, Павел Андреич, я ведь и в ведомости писал: это временная мера-с. Подпорка. Дамбу-то по уму — менять целиком надо. А это — три-четыре тысячи. И не за десять дней, а за лето.

— Одно за другим, — сказал я. — Сначала — переживём паводок. Потом — по уму.

Вебер кивнул. Потапов — тоже. Мы стояли втроём у гнилой дамбы — врач, строитель и чиновник из будущего, — и каждый из нас знал: если вода поднимется ещё на аршин, эти брёвна не выдержат. И за ними — две тысячи человек.

В управе я сел за расчёты.

Бюджет. Свободный остаток — три тысячи рублей. Из них — полторы тысячи обещаны Мельникову. На ремонт ратуши. Обещаны — Стрешневым, тем, настоящим, в рамках откатной схемы: полторы тысячи на бумаге, из них — двести двадцать пять откатом Стрешневу (пятнадцать процентов), остальное — Мельникову и Гордееву. Если я не выплачу — Мельников побежит к Гордееву, и Гордеев узнает, что схема сломана, и начнётся война.

Если я выплачу — на дамбу останется полторы тысячи. Дамба стоит восемьсот. Вроде хватает — но с полуторами тысяч на весь оставшийся год, на все непредвиденные расходы, на всё, что может случиться, — это нож к горлу.

А если не хватит — если паводок потребует большего, если дамба потребует дополнительных работ, если случится пожар, или эпидемия, или ещё что-нибудь, — денег не будет. Совсем.

Я сидел и считал — в уме, на бумажке, на пальцах, — и каждый вариант упирался в одно и то же: полторы тысячи Мельникову. Это были деньги, украденные у города Стрешневым и Гордеевым, — деньги, которые должны были пойти на ремонт ратуши, но пошли бы в карманы. И теперь я должен был решить: отдать их ворам — и сохранить хрупкий мир, — или забрать их для дамбы — и получить войну.

Выбор, если подумать, был очевидным. Но «очевидный» и «лёгкий» — это два разных слова.

Сычёв стоял в дверях. Он ждал — тихо, терпеливо, пожёвывая яблоко, — и по его лицу я видел: он знал, о чём я думаю. Он всегда знал.

— Фёдор Игнатьич, — сказал я, — есть проблема.

— Знаю, Павел Андреевич-с, — сказал Сычёв. И после паузы — осторожно, как человек, который наступает на минное поле: — Из трёх тысяч свободных — полторы обещаны Петру Ильичу Мельникову. На ремонт ратуши. С вашего… с прежнего согласия-с.

«С прежнего согласия». Красиво сказано. «С прежнего» — то есть не с моего. Сычёв — дипломат: одной фразой отделил меня от Стрешнева, дал понять, что он понимает разницу, и при этом не произнёс ни одного слова, за которое можно было бы зацепиться.

— Ремонт ратуши — подождёт, — сказал я.

Сычёв перестал жевать.

— А Мельников-с?

— Мельников подождёт.

— А Тарас Лукич-с?

Гордеев. Вот он, главный вопрос. Не Мельников — Мельников нервный трус, который сделает то, что ему скажут. Гордеев — тот, кто стоит за Мельниковым, тот, кому полторы тысячи на ремонт ратуши — не ремонт, а дань. И если дань не поступит — Гордеев воспримет это как объявление войны.

— Тарас Лукич, — сказал я медленно, — переживёт. У него три трактира, четыре склада и пристань. Полторы тысячи для него — мелочь. А для города — это дамба. Дамба — это нижний город. Нижний город — это две тысячи человек. Две тысячи человек — это не мелочь. Даже для Тараса Лукича.

Сычёв снял пенсне. Протёр. Надел.

— Павел Андреевич-с, — сказал он, и голос его был тихим и серьёзным, каким я ещё не слышал, — дозвольте заметить-с. Вы правы. Дамба — важнее ратуши. Но Тарас Лукич… Тарас Лукич так не считает. И когда он узнает — а он узнает, Мельников побежит к нему сегодня же, — он будет… недоволен.

Недоволен. Сычёвский эвфемизм для «разъярён до потери рассудка».

— Я знаю, — сказал я. — Но дамба не ждёт. Паводок — через неделю. Может, через две. А Гордеев — потерпит.

Сычёв молчал. Потом — медленно, осторожно, как человек, который принимает решение, от которого зависит его карьера и, возможно, жизнь:

— Как прикажете, Павел Андреевич-с. Я подготовлю распоряжение о выделении средств-с.

— Восемьсот рублей. На укрепление дамбы нижнего города. Из свободного остатка городского бюджета. Распоряжение — на мою подпись. Сегодня.

— Сегодня, — повторил Сычёв. Кивнул. Ушёл.

Я остался один.

За окном — апрельский день, яркий, весенний, с запахом талой земли и первой травы. Волга — видная с холма, из окна управы, — лежала серая, широкая, полная талой воды, и от неё шёл пар, и в этом пару — если прищуриться — можно было увидеть будущее: ледоход, паводок, вода, подступающая к дамбе, и дамба — гнилая, старая, двадцатилетняя, — которая должна выдержать. Должна — потому что я так решил. Потому что восемьсот рублей — это всё, что я могу дать. Потому что больше — нет.

Я подсчитал — в уме, привычно, как считал бюджеты в Нижнеярске:

Дамба: 800 ₽ Осталось в бюджете: 3 000 — 800 = 2 200 ₽ Мельникову (ремонт ратуши): отложено. Стоимость конфликта с Гордеевым: неизвестна. Запас на непредвиденные: 2 200 ₽ Из них — на текущий мелкий ремонт, пособия, непредвиденные расходы (по опыту прошлых лет) — не менее 1 500 ₽ Реально свободных: ~700 ₽ На весь остаток года. На всё, что может случиться.

Семьсот рублей. На больницу — нет. На мост — нет. На каланчу — нет. На колодцы — три рубля на хлорную известь, это — да, можно, это хотя бы.

Семьсот рублей и город в двадцать пять тысяч человек.

Я достал из кармана записку — ту, карандашную, с моим списком приоритетов — и дописал:

Дополнение: нужен источник дохода. Срочно. Город не может жить на три тысячи в год. Нужен проект, который приносит деньги. Кирпич? Завод? Мельница? Подумать.

Спрятал. Зажёг свечу — хотя было ещё светло. Привычка: свеча — значит, работаю.

До паводка — дни. Может быть, неделя. Может быть, полторы. Вода в Волге поднимается — Потапов каждый день ходит к реке и делает отметки на столбе. Аршин. Аршин и два вершка. Аршин и четыре. Каждый день — чуть выше.

Артель нужно нанимать завтра. Мешки — закупить послезавтра. Брёвна — найти, привезти, обтесать. Десять дней работы — если повезёт с погодой. Если не повезёт — меньше.

А Гордеев — узнает сегодня. Через Мельникова. И начнёт считать ответный ход.

Что ж. В шахматах, когда противник начинает считать, — значит, ты сделал ход, который он не ожидал. А неожиданный ход — это уже полдела.

Вторая половина — выдержать последствия.