Глава 19

Первая жалоба легла мне на стол двадцать шестого мая, в понедельник утром.

Писарь принёс — в стопке текущих бумаг, без выделения, потому что писарь не знал, что выделять. «Прошение торговца мучной лавкой Пышкина Фёдора Матвеича о краже». Я взял, прочитал. Двадцать четвёртого мая, в субботу вечером, после закрытия торговли, с прилавка Пышкина-младшего (племянника того самого Пышкина-мукомола, который был гласным и голосовал за дамбу) — исчезло шесть мешков крупчатки общей стоимостью двенадцать рублей. Мешки были готовы к вывозу, лежали под рогожей, никого не оставили сторожить: в прошлые годы за десять лет торговли такого не случалось. Пропали — бесшумно. Ни следов, ни свидетелей.

Я отложил прошение в отдельную папку. Подумал: случай. Раз в десять лет бывает.

К среде — двадцать восьмого мая — таких случаев было четыре.

Второй: у купца Завьялова (кожевенника, тоже голосовавшего «за») — пропали три тюка кожи, ночью со двора его склада у оврага. Сторож спал в закутке — не услышал. Кожа — ценой рублей на двадцать пять.

Третий: у мелкого торговца скобяными товарами Никитина — из-под прилавка исчезла коробка с медными петлями и замками, рублей на восемь.

Четвёртый — самый дерзкий — в открытом базарном ряду у торговки Настасьи, той самой, которая приходила к моей постели во время болезни с осетриной и икрой, — украли тюк сушёной рыбы прямо из-под носа, пока она обслуживала покупательницу. На семь рублей. Настасья, обнаружив пропажу, трижды обошла базар с тем самым голосом, которым могла — я был уверен — разбудить утопленника, но никого не нашла.

Итого — за четыре дня — имущества на пятьдесят с лишним рублей. Не катастрофа по городским меркам. Но — четыре случая. За четыре дня. На базаре, где последние десять лет воровство было практически нулевым.

Я вызвал Сычёва.

— Фёдор Игнатьич, это что — эпидемия?

Сычёв пожевал яблоко. Снял пенсне. Надел. И сказал аккуратно:

— Такого я не помню-с, Павел Андреевич. Чтобы за неделю — четыре случая. У нас обыкновенно — одна кража на базаре за зиму, одна за лето. Мелочёвка. А тут — серьёзно-с. И, простите меня, — не случайно.

— А Кашин? Что-нибудь делает?

— Кашин расследует. Зубов ездит на базар, разговаривает с торговцами, записывает. Но-с… — Сычёв замялся. — Пристав Зубов, Павел Андреевич, не тот человек, который найдёт воров. Пристав Зубов — это тот человек, который знает, где воры, но находит ровно столько, сколько ему велят.

— Велят — кто?

— Кто платит-с.

Я помолчал. Потом — сказал:

— Фёдор Игнатьич, что говорит Зубов по поводу краж? Официально?

— Он говорит, что это проезжие. Залётные. Из Нижнего или из Самары. Спокойно, мол, пройдёт: поедут дальше, воровство прекратится. И — что с проезжими ничего не поделаешь, потому что по следам их не найдёшь, у них ни дома, ни родни в Бережанске нет.

— Проезжие, — повторил я.

— Проезжие-с.

Я помолчал ещё. Потом сказал:

— Фёдор Игнатьич, я не верю. Проезжие действуют грубо: украл, что попало, и исчез. А тут — посмотрите. Из всех товаров на базаре украли именно то, что легко сбыть: крупчатку, кожу, скобяные товары, сушёную рыбу. Не серебро, не украшения, не дорогую мануфактуру. А — ходовые товары, которые можно быстро перепродать или обменять. И — каждый раз — у разных купцов, но в одном городе, в одном районе, в одно время. Это не залётные. Это — кто-то, кто хорошо знает базар. Кто-то, кто знает, где у Пышкина мешки, где у Завьялова сторож, когда Настасья отвлекается на покупателей.

Сычёв смотрел на меня. Долго. Потом — очень тихо сказал:

— Вы правы-с, Павел Андреевич. Это — местные. Но «местные» в нижнем городе — это… другой разговор.

— Это разговор с Сапожниковым.

— С Сапожниковым-с.

— Фёдор Игнатьич, у него — лавка скобяных товаров, верно? На Кузнечной?

— Да-с. В конце Кузнечной, у самой реки. Лавка — честно говоря, скорее для виду, чем для дела. Там торгуют, но основной оборот Ефима Захаровича — не в лавке.

— Я зайду туда завтра. Утром.

Сычёв осторожно сказал:

— Павел Андреевич, позвольте заметить: Сапожников — человек… не простой. Мы с ним на одной стороне во время паводка были, верно, — но это было стихийное бедствие, и у него самого интерес был. А в обычных делах — это… договариваться с ним — это договариваться с тем, у кого руки в том, с чем городской голова не должен иметь дела.

— Я знаю, Фёдор Игнатьич. Но выбор у меня небольшой. Или я договариваюсь с Сапожниковым, и кражи прекращаются. Или я не договариваюсь, и кражи продолжаются, и купцы начинают подавать прошения в губернию, и губерния присылает следователя, и весь нижний город Бережанска превращается в поле боя между полицией и мещанами. А этого я допустить не могу. Нижний город — это мой электорат. — Я поймал себя на слове и поправился: — Мои люди. Те, за кого я отвечаю.

Сычёв посмотрел на меня с тем тихим интересом, с которым он в последнее время смотрел на меня примерно раз в неделю. «Электорат» — слово, которое он у меня уже слышал (Вебер сказал его в больнице, Сычёв, видимо, потом услышал от Вебера), — явно вошло в его внутренний словарь.

— Понимаю-с, Павел Андреевич. Только — возьмите с собой человека. На всякий случай.

— Ерофея возьму. Он крепкий. И меня знает. И — молчит.

— Согласен-с.

Двадцать девятого мая, в четверг, к десяти утра я спустился в нижний город. Ерофей остался с дрожками у моста через Лесной овраг — дальше дрожки не проезжали, улицы Кузнечной слободки были узкие и немощёные, и после паводка ещё не до конца просохшие.

Я пошёл пешком. Сюртук у меня был не самый лучший — нарочно выбрал потёртый, чтобы меньше выделяться, — но всё равно на фоне нижнего города я был как ворона среди голубей. Меня узнавали. Мужики на Кузнечной снимали шапки и кланялись — не подобострастно, а — обычно, как кланяются уважаемому человеку, который делит с ними одну улицу хотя бы на минуту. Бабы — перекрестившись, пропускали. Один мальчишка лет десяти — рыжий, веснушчатый, в рваной рубахе — подбежал ко мне и сказал, с тем серьёзным видом, с каким дети в такой ситуации сообщают важную новость:

— Дядька Павел Андреич, меня дядька Ефим звал вас проводить. Он в лавке. Я провожу.

Ефим. Сапожников. Он уже знал, что я иду. Город маленький, информация быстрее человека. Сычёв знает, что я спросил о лавке. Писари знают, потому что у Сычёва кабинет за тонкой дверью. Ерофей знает, потому что я ему сказал. И кто-то из них — или дворник у управы, или мальчишка-бегунок, или просто случайный свидетель у крыльца — передал в нижний город. А в нижнем городе Сапожников знает всё.

— Веди, — сказал я мальчишке.

Мы пошли по Кузнечной. Мальчишка шёл впереди — быстро, по-мышиному, шлёпая босыми пятками по деревянным мосткам. Дома мимо — покосившиеся, как я их помнил со своего первого похода сюда в марте, но — уже подновлённые после паводка: кое-где новые доски на фасадах, кое-где свежие ставни, кое-где наспех подведённые фундаменты. Следы работы, которую я не видел, но которая шла благодаря двумстам рублям, выделенным думой на вспоможение.

В самом конце Кузнечной, у поворота к реке, стояла лавка. Маленькая, одноэтажная, с вывеской, выцветшей до полной нечитаемости — только если прищуриться, можно было разобрать «Скобяной товаръ. Е. З. Сапожниковъ». Крыльцо — в две ступени, низкое. Дверь — в раме с железными скобами. Над дверью — колокольчик, который звякнул, когда я вошёл.

Внутри была — собственно лавка, и внутри была бедность, но бедность двух разных типов: одна — показная, для посетителей (пыльные полки со старыми замками, ржавыми петлями, тремя топорами, пачкой сапожных гвоздей, одной сковородой), и другая — настоящая, которую можно было почувствовать только носом: запах. Не запах скобяной лавки (масло, ржавчина, железо), а — запах места, где бывают люди, и люди эти не все на свежем воздухе живут: немного табака, немного пота, немного ещё чего-то такого, что я в Нижнеярске чуял в комнатах допроса. Это не была лавка. Это был — штаб.

За прилавком стоял Сапожников.

В той же поддёвке, что и на дамбе. Картуз — снят, лежал рядом на прилавке. Левое ухо — отрубленное наполовину — в утреннем свете, падающем из маленького окна за его спиной, виделось отчётливее, чем тогда, у воды. Лицо — как печёное яблоко — в мелкой, перекрёстной сети морщин. Глаза — молодые, насмешливые, всё видящие. Борода — подстриженная коротко.

Он улыбнулся — не широко, углами рта.

— Павел Андреич. Заходите. Гвоздей, значит.

— Гвоздей, — подтвердил я.

— А я думал — по душу мою.

Пауза. Мы оба улыбнулись — короткой, профессиональной улыбкой людей, понимающих друг друга без слов.

— Садитесь, — сказал Сапожников и кивнул на табурет у стены. — Серафимка, — это он мальчишке, который привёл меня, — беги, скажи Машке, чтобы самовар ставила. И сам не возвращайся — погуляй часок.

Серафимка выбежал. Звякнул колокольчик.

Я сел на табурет. Сапожников остался за прилавком — стоя. Лавка была пустая, и в пустой лавке нас было двое.

— Ефим Захарыч, — сказал я, — кражи на базаре.

— Знаю, Павел Андреич. Четыре за неделю. Пышкин, Завьялов, Никитин, Настасья. Рыбу Настасьину мне особенно жалко — Настасья баба хорошая, вас уважает.

— Ваши люди?

Сапожников посмотрел на меня. Долго. В его молодых глазах — за морщинистым яблочным лицом — была не обида, не настороженность, а — что-то похожее на удовольствие человека, которому задали прямой и честный вопрос.

— Обижаете, Павел Андреич, — сказал он ровно. — Мои — не на базаре работают. Мои — серьёзнее. У меня — три человека, которые держат пристань (это в моём смысле «держат», то есть собирают с чужих долю за то, что я разрешаю им работать на моей территории). У меня — двое, которые ведут дела по продаже того, что ко мне случайно приходит. У меня — один, который… ну, скажем так, урегулирует вопросы, когда между моих людей возникают споры. И всё. На базар мелочёвку красть — это не мой уровень. Для меня это — как городскому голове чужих кошельков резать. Унизительно.

— А чьи, тогда?

— Чьи — я вам сейчас скажу. Но сначала — вы скажите, зачем вам это.

— Затем, что кражи — это жалобы в управу. Жалобы в управу — это работа для Кашина. Кашин — не найдёт, потому что Зубов прикрывает. Купцы — начнут писать в губернию. Губерния — пришлёт следователя. А следователь — начнёт рыть не только кражи, но и всё, что под ногами попадается. А под ногами — много всего, Ефим Захарыч. И у вас, и у меня.

Сапожников коротко хохотнул. Коротко — один звук, как кашель.

— У вас — точно больше, чем у меня. У меня — всё на виду. Меня все знают. Я не прячусь. А у вас — купец первой гильдии, городской голова, прежняя жизнь, — там такое накопилось, что мне и слышать жутко.

Он знал. Конечно, он знал. Сапожников был хозяином нижнего города, и хозяин нижнего города знал обо всех, включая городского голову. Вероятно — и про откаты, и про земельную аферу, и про Цукермана. Не детально, но — в общих чертах.

— Значит, договариваемся.

— Договариваемся. Кто ворует — Сёмка Кривой. С дружками. Их трое. Сёмка — из Нижнего, пришёл в Бережанск два месяца назад, после паводка. Решил — в Бережанске после такого дела голова занят восстановлением, полиция занята, значит, можно поработать. Поработал. Четыре дела за неделю, как вы и говорите. Дальше — задумал ещё крупнее: лавку Морозкина. На этой неделе. Собирался.

— Морозкина?

— Морозкина. Об этом — я узнал вчера. У меня свои уши, Павел Андреич. А Морозкин — он вам не чужой, верно? Я видел, как он у вашей постели стоял в мае.

Сапожников видел всё. В прямом смысле — он контролировал нижний город, но и не упускал из виду верхний.

— Верно. Морозкин — не чужой.

— Поэтому, — сказал Сапожников, — Сёмка Кривой должен быть убран из Бережанска. Это — и в моих интересах тоже, потому что когда на базаре начинают воровать, у меня начинают проблемы: торговцы нервничают, полиция шарит, Зубов приходит ко мне намекать, что за «безопасность» надо платить больше. А я Зубову и так плачу ровно столько, сколько нужно, чтобы он не лез ко мне, и больше платить не хочу.

— Сколько вы ему платите?

Сапожников посмотрел на меня. Хитро.

— А вам зачем знать?

— Так, для полноты картины.

— Пятнадцать рублей в месяц. Гордеев ему платит тридцать. Вместе — сорок пять. Немало для уездного пристава.

Я мысленно зафиксировал: Зубов на содержании у двух сторон одновременно. У Гордеева — за основную лояльность, за то, чтобы закрывать глаза на пристань и склады. У Сапожникова — за то, чтобы не лезть в нижний город. Это означало, что Зубов — формально подчиняющийся исправнику Кашину — работал на всех, кроме исправника. И Кашин, конечно, это знал, потому что нельзя прослужить в уездной полиции двадцать лет и не знать такого. И — молчал, потому что других приставов не было, а этот хотя бы был предсказуем.

— Хорошо, — сказал я. — Ефим Захарыч, я прошу об одном. Уберите Сёмку Кривого из Бережанска. Не убивать — я этого не прошу, и это мне не нужно. Просто — пусть исчезнет. Уйдёт обратно в Нижний, или дальше. Сегодня-завтра. И чтобы кражи прекратились.

Сапожников чуть наклонил голову.

— А мне за это — что?

— Я не буду трогать ваш нижний город. Пока. Я не буду вмешиваться в ваши дела, пока они не мешают моим. Я не буду натравливать на вас губернских, не буду поднимать вопрос о вашем прошлом, не буду требовать закрытия вашей лавки. Мы — на разных территориях. И на своей я вас не трогаю.

— «Пока», — повторил Сапожников. И улыбнулся. — Это хорошее слово, Павел Андреич. Честное. Не «никогда», а «пока». Я ценю.

— Я стараюсь быть честным, когда это возможно.

— Вижу, что стараетесь. — Пауза. — Хорошо, Павел Андреич. Уберём Сёмку. К завтрашнему вечеру его в Бережанске не будет. И дружков его — тоже. Пойдут обратно, туда, откуда пришли. Я это обеспечу. Слово.

— Благодарю.

— Не за что благодарить. Это — и в моих интересах, я говорил.

— И ещё одно, Ефим Захарыч. Если в будущем — не скоро, но в будущем — в Бережанске появится нормальная полиция, которая будет работать. Настоящая, не такая, как Зубов. Которая будет обходить базар, следить за порядком, останавливать подобные дела. Не навязчивая, но — эффективная. Как вы к этому отнесётесь?

Сапожников посмотрел на меня с интересом. Новый тип интереса — не как «интересный человек», а как «интересный разговор».

— Это зависит, Павел Андреич, от того, как она будет со мной обращаться. Если «нормальная полиция» — это такая, которая делает свою работу и не лезет в мои дела, то хорошо. Если это такая, которая начнёт меня стеснять, — это плохо. Вы же не хотите, чтобы я вам мешал.

— Я не хочу, чтобы вы мне мешали. И я не хочу, чтобы полиция вас стесняла, пока вы не создаёте проблем городу. Я хочу, чтобы у нас был — разговор. Как сейчас. Когда кто-то из ваших делает глупость — вы убираете. Когда кто-то из полиции делает глупость — я разбираюсь.

— Это — новая форма устройства, Павел Андреич. Не обычная. Но — мне нравится.

— Значит — договорились?

— Договорились.

Он протянул руку. Я протянул свою. Мы пожали. Рука у него была — сухая, жилистая, с застарелыми мозолями и шрамами на костяшках. Рукопожатие было крепким — не запугивающим, а — выраженным: это не формальность, это — слово.

— И вот вам, — сказал Сапожников, — гвоздей.

Он достал из-под прилавка маленький пакетик. Положил на прилавок.

— Что это?

— Гвозди. Вы же за ними пришли. Тридцать штук. Сапожные, медные, хорошие. Пять копеек — отдавайте.

Я достал пятак. Положил. Взял пакетик.

— Спасибо, Ефим Захарыч.

— Не забывайте, Павел Андреич. Если что — заходите. Гвозди у меня всегда есть.

Я вышел из лавки. Мимо прошла баба с коромыслом — посмотрела на меня и быстро отвернулась. В нижнем городе я был редким гостем, и каждый мой выход вызывал обсуждения: что делает, куда идёт, с кем говорит. К вечеру о том, что я заходил в лавку Сапожникова, знала половина Кузнечной. К ночи — весь нижний город.

По дороге к Ерофею я думал: я только что заключил сделку с человеком, которого в нормальной системе судов двадцать первого века я должен был бы посадить. Не потому что он убийца, а потому что он — скупщик краденого, ростовщик для бедноты и «авторитет» в криминальном смысле. По Уложению о наказаниях тысяча восемьсот восемьдесят первого года — он тоже подлежал аресту, хотя бы формально. А я — городской голова, чиновник, лицо, обязанное соблюдать закон, — пожал ему руку и договорился о соблюдении взаимного нейтралитета.

Блестящее начало карьеры, как сказал бы Геннадий Палыч в Нижнеярске.

Но — альтернатива была хуже. Альтернатива — это: ждать, пока кражи нарастут до такой степени, что купцы напишут в губернию, губерния пришлёт следователя, следователь начнёт допрашивать всех подряд, и половина нижнего города окажется в арестантских ротах. А вторая половина — затаится и озлобится. А озлобленный нижний город — это уже не тот электорат, который кормил меня с рук во время паводка. Это — яд.

Лучше — договориться с одним Сапожниковым и сохранить мир, чем принудить двух тысяч людей к послушанию через репрессии.

В Нижнеярске у меня был аналогичный случай в двадцать первом году — когда пригородный посёлок Южный начал ставить незаконные гаражи и огороды на муниципальной земле. Сначала мы с мэрией хотели всё снести. Потом — подумали, посчитали, оценили стоимость скандала (сюжет на местном телевидении, жалобы в федеральную прокуратуру, протесты бабушек с плакатами), и решили: договариваемся. Гаражи оформили как «временные сооружения». Огороды — через аренду за копейки. Посёлок остался доволен. Скандала не было. А закон… ну, закон был — гибким. В Нижнеярске, как и в Бережанске, закон всегда был гибким, когда дело касалось того, что важнее самого закона — сохранения порядка и живых людей на земле.

К вечеру двадцать девятого мая мне принесли новость: на базаре видели незнакомых мужчин — троих, — которые спешно собирали какие-то мешки и грузили на телегу. Телега тронулась по тракту на север, в сторону Нижнего Новгорода. Один из них — хромал на правую ногу (Сёмка Кривой, я догадался), и руки у него были в крови (видимо, упал или его кто-то подтолкнул).

Ни Кашин, ни Зубов этих троих не допрашивали. Телегу никто не останавливал. Они просто уехали.

Тридцатого мая — пятница — было тихо. На базаре — никаких краж.

Тридцать первого мая — суббота — тоже тихо.

Первого июня — воскресенье (заседания в управе не было, торговля на базаре шла как обычно) — тоже тихо. Ни одного прошения о пропажах.

Второго июня — понедельник — исправник Кашин пришёл в управу. Я его видел в коридоре. Он кивнул, зашёл в мой кабинет.

— Павел Андреевич.

— Иван Порфирьич.

— Кражи на базаре — прекратились. Последняя была двадцать пятого мая. За неделю — ни одной.

— Вижу.

— Зубов говорит — залётные ушли.

— Видимо, так.

Пауза. Кашин смотрел на меня. Красное лицо, усы, бритый подбородок, выправка бывшего кавалериста.

— Сами ушли-с?

— Сами, — сказал я. И встретил его взгляд спокойно.

Пауза.

— Павел Андреевич, — сказал Кашин, — я служу в полиции двадцать три года. Я узнаю, когда воры «сами уходят», и когда их «уходят». Это — разные вещи. Первое — очень редко. Второе — чаще. И в этот раз — мне кажется — было второе.

— Мне тоже так кажется, Иван Порфирьич.

— И вы знаете — кто их убрал?

Я посмотрел на него. И сказал честно — в той мере, в какой это было возможно:

— Иван Порфирьич, я могу вам сказать. Но мне кажется, вам лучше этого не знать. Потому что если вы будете знать, вам придётся действовать, а если вы будете действовать, — мы потеряем мир, который с таким трудом сохранили. Я ручаюсь — кражи прекратились и не возобновятся. Я ручаюсь, что никого не убивали, никому всерьёз не причинили вреда. Я ручаюсь, что то, что было сделано, — было сделано по… скажем так… практическому соглашению между людьми, которые отвечают за разные территории города.

Кашин слушал. Усы его — чуть шевельнулись. Потом — он сделал что-то, чего я не ожидал: улыбнулся. Коротко. Сухо, по-кавалерийски.

— Павел Андреевич, — сказал он, — я служу в полиции двадцать три года, я сказал. Из них пятнадцать — в Бережанске. И я не помню случая, чтобы городской голова заключал такие соглашения и результаты этих соглашений — приводили к прекращению краж. Обыкновенно бывает наоборот: голова пишет циркуляр, Зубов отчитывается, я составляю протоколы, воры продолжают воровать, мы все делаем вид, что работаем. А тут — всё работает. И я — не понимаю как. Но я не буду допытываться. Потому что если вы говорите «ручаюсь» — я вам верю.

— Благодарю, Иван Порфирьич.

— А касательно Зубова… — Кашин замолчал. — Я его перевожу. В следующем месяце. На пристанский стан, дальше вниз по реке. Там — тихо, торговли мало, и он будет меньше вреда приносить. Вместо него — приедет молодой человек, Добросклонов Алексей Степанович, только что из юнкеров. Прямой, честный, неопытный. Мы его подучим. Может быть — станет нормальным приставом.

— Это — хорошая новость, Иван Порфирьич.

— Это — не случайная новость. Я подумал-с о прошлом нашем разговоре, о том, как Зубов отсутствовал на дамбе, о том, что в городе стали говорить. И решил-с — хватит. Губернатор утвердил перевод неделю назад.

— Благодарю вас за доверие.

— Это не доверие, — сказал Кашин, — это здравый смысл. У меня под началом должны быть люди, которые работают. Зубов перестал работать. Значит — пора его менять.

Он встал. Кивнул. Вышел.

Я сидел за столом. И думал: Кашин знал. Не про Сапожникова конкретно, но — про механизм. Про то, что «кражи прекратились» само не бывает. И он выбрал — не допрашивать. Он выбрал — поверить мне на слово. И, что важнее, — использовать момент, чтобы убрать Зубова. Исправник — старый кавалерист, честный в пределах системы — увидел возможность улучшить полицию Бережанска и воспользовался ею. С моей помощью, хотя я не просил.

Ещё один узел развязан. Ещё один союзник сдвинулся ближе.

Тридцать первого мая вечером, когда я сидел в кабинете в управе, готовясь идти домой, в дверь постучали.

— Войдите.

Вошёл отец Серафим.

Я не ожидал. Серафим в управе — в принципе появлялся редко, только по официальным поводам: молебны, визиты к губернским чинам, дела, связанные с церковным имуществом. А сегодня — просто вошёл, в своём обычном чёрном подряснике, с крестом на груди, с тихим шелестом ткани.

— Павел Андреевич.

— Батюшка. Прошу.

Я встал, указал на стул для посетителей. Серафим сел — не на край, а прочно, как садятся люди, пришедшие надолго. Кашин десять минут назад сидел на этом же стуле. Теперь — Серафим. Разные миры, одно место.

— Павел Андреевич, — сказал он, и густой его баритон в тишине кабинета звучал мягче, чем в храме: не торжественно, а — по-разговорному, — я пришёл потому, что хотел поговорить. Не официально, не по делу управы. Лично.

— Я слушаю, батюшка.

Он помолчал. Собрался. И сказал то, чего я боялся услышать все эти два с половиной месяца:

— Павел Андреевич, я за вами наблюдаю с первого марта. Я видел вас на всех литургиях — от той самой первой, траурной, по государю императору, — и до последней, пасхальной, после которой я вас благословил. Я видел, что в начале вы не знали, когда креститься. Не знали слов молитв. Неуверенно прикладывались к кресту. Не могли дочитать «Отче наш» без запинки. Я всё это видел — и молчал. Потому что думал: может быть, горе. Может быть, переоценка. Может быть, человек что-то переживает, и я не имею права ему мешать. И я ждал.

Он замолчал. Смотрел на меня — прямо, тёмными глазами под густыми бровями.

— Потом — паводок. И я увидел другого человека. Того, который стоял в воде с мешками. Того, который разговаривал с Сапожниковым, как равный с равным. Того, который организовал эвакуацию двух тысяч жителей нижнего города. И я тогда подумал: вот оно. Вот — плоды того, чего я не видел. Это — христианские дела, Павел Андреевич. Независимо от того, знает ли человек наизусть «Символ веры» или нет, — дела такого рода возможны только из одного источника: из веры в то, что ближний — это брат, а брат — нуждается в помощи.

Он помолчал. Я слушал — и чувствовал, как в груди у меня поднимается что-то похожее на холод. Потому что я знал, что он сейчас спросит. Я знал это заранее — потому что это был единственный вопрос, который такой человек, как Серафим, мог в итоге задать. И у меня не было подготовленного ответа.

— И теперь я вас спрашиваю, Павел Андреевич, — сказал Серафим тихо. — Без заготовленного ответа. Без церковного стандарта. Вы — верите?

Тишина.

Я сидел и не знал, что сказать. Потому что правда — простая, горькая и в этих обстоятельствах почти самоубийственная — звучала так: я, Алексей Ракитин, был агностиком в двадцать первом веке. Я вырос в семье, где никто не ходил в церковь, окончил университет, работал в администрации, читал Докинза, слушал лекции по биологии, — и я не верил ни в Бога в религиозном смысле, ни в чудеса, ни в загробную жизнь, ни в то, что молитва что-то меняет. Для меня «Отче наш» был культурным артефактом, а не обращением к кому-то.

Но сказать это Серафиму — человеку, для которого вера была стержнем всей его жизни и всего его служения, — значило бы разрушить тот хрупкий мир, который установился между нами после паводка. Он не отвернулся бы от меня — он был слишком умён и слишком добр для этого. Но он — перестал бы меня принимать как «христианского делателя». Перестал бы благословлять. Перестал бы приходить. А Серафим был — одним из трёх столпов этого города (церковь, полиция, деньги), и потерять Серафима — значило потерять один из трёх столпов.

Сказать ему полуправду — тоже не получилось бы. Серафим был мастер вопросов и мастер ответов, он слышал нюансы, и он мгновенно распознал бы заготовку.

Оставалось — сказать то, что было ближе всего к правде в моих обстоятельствах. Не ракитинской правде. И не стрешневской лжи. А — третьей правде, той, которая возникла за эти девяносто дней в этом теле, в этом городе, с этими людьми.

— Батюшка, — сказал я медленно, — я отвечу честно. Я не знаю.

Серафим ждал. Не перебивал. Не подсказывал.

— Я не знаю, — продолжил я, — верю ли я в том виде, в каком верите вы. У меня нет той уверенности, которая есть у вас. Я никогда не чувствовал Бога как присутствие. Я много читал, и много сомневался, и не могу сказать себе: «Я — верующий». Это было бы неправдой.

Серафим слушал. Тёмные глаза — внимательные, спокойные.

— Но, — сказал я, — я верю в то, что людям нужно помогать. Я верю, что если человек слаб, страдает, в опасности, — нужно сделать что-то. Не потому, что Бог велел (я не уверен, что Бог велел — я не уверен, что Бог есть в том смысле, в каком вы это понимаете), а потому что иначе — не по-человечески. И я верю, что зло, если не противиться ему, — растёт, а добро, если не делать его, — исчезает. Поэтому я — делаю. На том уровне, на котором могу. Делаю — не потому, что жду награды. Не потому, что боюсь наказания. А потому, что если не делать, то мир становится хуже, и я в этом ухудшившемся мире тоже — живу. Это — достаточно, батюшка? Для того, чтобы со мной разговаривали?

Я замолчал. Серафим тоже молчал. Долгую минуту. Или две. Или три. Время в таких разговорах не ощущается.

Потом — он сказал, очень тихо:

— Павел Андреевич. Я — настоятель собора. Я служу Богу уже тридцать лет. За эти тридцать лет я исповедовал тысячи человек. И я вам скажу одну вещь, о которой обычно не говорю с амвона. У большинства людей, которые приходят на исповедь, — вера не похожа на ту, которой учат в семинарии. У большинства — вера ненадёжная, страхующая, пополам с сомнением, пополам с привычкой. И только у очень немногих — настоящая, с тем присутствием, о котором вы говорили. Я за тридцать лет встретил, может быть, троих таких. Остальные — колеблются. И те, кто «не знают», — часто делают больше добра, чем те, кто «точно знают». Потому что у первых — есть сомнение, а сомнение заставляет их проверять себя каждый день. А у «точно знающих» — сомнения нет, и они часто превращаются в фанатиков.

Он посмотрел на меня — и в его глазах была не жалость, не снисхождение, а — уважение.

— Павел Андреевич, — сказал он, — ваша честность — ценнее, чем ваше заученное «верую». Я — понимаю, что вы не верите, как верю я. Но я также понимаю, что вы — делаете. Я понимаю, что вы — не обманываете. И я понимаю, что вы — не отказываетесь от того, во что веруют другие: вы приходите в храм, вы стоите, вы благоговейно молчите, вы не издеваетесь, не спорите, не обличаете. Этого — достаточно. Не в смысле «ты уже спасён». Не смысле «больше ничего не надо». А в смысле «с таким человеком можно работать вместе, можно строить одно дело, можно делить один город».

Я слушал — и у меня горело в груди. Не от бронхита. От чего-то другого.

— Спасибо, батюшка, — сказал я. — Не знаю, как ещё сказать.

— Не благодарите. — Серафим встал. Опёрся на край стола. — Вера, Павел Андреевич, — это не вопрос «знаю или не знаю». Это — вопрос «иду или не иду». Вы — идёте. В ту сторону, в которую идут христиане: к ближнему, с открытой рукой. Идите дальше. А вера — если она должна прийти — придёт сама. А если не придёт — тоже не страшно. Бог — видит сердца. И видит дела. И не обижается на честность.

Он повернулся к двери. Уже открыл её — и обернулся в последний раз:

— И, Павел Андреевич. Эта воскресная школа, которую вы хотите делать через ссыльного учителя Краснова. Я знаю об этом. Мне сказали. Я — не возражаю. Более того — я готов предложить: помещение в подвале приходского дома при соборе, бесплатно, две комнаты. Тёплое, сухое, светлое. Не просите разрешения у губернского училищного совета — они откажут. Делайте через благочинный округ — через меня. Я — дам благословение. И писцам в епархиальной канцелярии скажу. Получите по моей линии — быстрее и без вопросов.

Я смотрел на него — и не мог поверить ушам.

— Батюшка… вы серьёзно?

— Я серьёзно, Павел Андреевич. Грамотность — это богоугодное дело. Народная грамотность — тем более. А Краснов — я его знаю, он хороший учитель, он в приходской школе отлично работает, — будет хорошим учителем и в воскресной. Что касается его политического прошлого — это не моё дело. Моё дело — чтобы в этом городе было больше людей, умеющих читать Евангелие самостоятельно, не через переводчика. А кто научил — Краснов или кто-то другой — Господь рассудит.

— Благодарю вас, батюшка. Благодарю — словами не могу.

— Словами не надо, — сказал Серафим и улыбнулся — неяркой, усталой улыбкой. — Делом. Открывайте школу к августу, к началу учебного года. Я приду освятить. Вот и будет ответ — и мой, и ваш.

Он вышел.

Я сидел в кабинете ещё долго. Один. Смотрел на закрывшуюся дверь.

Серафим — принял. Не как «своего», нет, но — как «делателя». Честный разговор, в котором я сказал «я не знаю, верю ли я», — не оттолкнул его, а — притянул. Потому что для Серафима — умного, опытного, видевшего жизнь во всей её полноте, — делающий человек, который честно говорит «не знаю», — был ценнее, чем лицемер, который заученно отвечает «верую».

И — воскресная школа. Серафим предложил помещение. Серафим берёт на себя разрешение через благочинный округ. Это значит: к августу — до середины лета — у меня будет первая в Бережанске воскресная школа для мастеровых. С учителем Красновым. С благословением отца Серафима. С помещением в подвале приходского дома у собора.

Три силы — сошлись. Церковь (Серафим), интеллигенция (Краснов), власть (я) — в одном проекте. Не для политики. Для грамотности.

Это была — первая моя победа, которая ощущалась не как выживание, а как движение вперёд.

И всё — за один день. С утра — Сапожников. После обеда — Кашин с новостью о переводе Зубова. Вечером — Серафим с воскресной школой.

Один день. Три разговора. Три шага.

В Нижнеярске такие дни бывали раз в год. Здесь — сегодня один. Завтра — может быть, снова.

Я закрыл кабинет. Вышел. Ерофей ждал у крыльца.

— Домой, Павел Андреич?

— Домой, Ерофей.

Дрожки тронулись. Май, вечер, прохладно. Соборная площадь — пустая, подметённая. Колокол на соборе — ударил один раз. На вечернюю службу? На что-то другое? Я не знал, но звук — был спокойный, чистый, и в этом спокойствии было что-то, что напоминало мне: я сейчас в этом городе не только выживаю. Я — строю.

А это — другое ощущение. Совсем другое.