9

Лилия

Карета была роскошной, мягкой, обитой бархатом и пахла кожей и дорогим деревом. И она была самой неудобной ловушкой, в которую я когда-либо попадала. Четыре часа пути. Четыре часа сидеть напротив него, кутаясь в его же молчание.

Он смотрел в окно. Его профиль был идеально спокойным. Таким же, как утром в кабинете, когда он давал мне поручения. Но я-то теперь знала, что скрывается за этим спокойчтвием.

Я украдкой изучала его. Руки, лежащие на коленях — большие, с чёткими костяшками. А совсем недавно они впивались в мои бёдра… Его губы были сжаты в тонкую полоску. И этими губами он целовал мне шею и руку… От этой мысли по коже побежали мурашки, и я резко отвернулась к окну. Нужно сконцентрироваться! Ты на задании. Ты графиня де Линь. Она не должна краснеть при мысли о том, как её муж целует ей руку.

Но я не была графиней де Линь. Я была Лилией, перед которой извинился сам Ниэллон аль-Валандор. Который сказал, что я уже всё доказала.

Он говорил редко, только когда это было нужно. Сухо, чётко, будто зачитывал инструкцию.

— Ваши документы в багаже. Паспорт, рекомендательные письма. Проверьте, всё ли на месте.

— При въезде в замок держитесь на полшага позади. Улыбка — лёгкая, немного усталая. Никакой излишней живости. Помните легенду: вы слегка простужены после дороги. Это объяснит возможную рассеянность.

Я кивала, бормотала «поняла» или «хорошо». И снова наступало молчание. Но теперь я слышала в нём отголоски той ночи. Стук его шагов по мостовой. Шорох сюртука на моих плечах. Его голос, тихий и надтреснутый: «Я прошу у вас прощения, Лилия».

Меня от этой мысли бросало в жар. Он назвал меня по имени. И после этого превратился обратно в ледяную статую. Как будто того эльфа, что стоял в свете фонаря, и не было вовсе. Или как будто он испугался того, что сказал, и замуровал себя ещё глубже.

Когда карета наконец закатила во внутренний двор замка Арвенделя, я готова была выпрыгнуть из неё просто чтобы перевести дух. Воздух внутри этой ловушки был густым от всего несказанного.

Но пришлось играть. Дверцу открыл лакей. Я приняла его руку, грациозно ступила на мостовую — спасибо грушевидной даме с тростью за эти мучительные уроки. Потом обернулась и улыбнулась… мужу. Улыбка вышла немного зажатой, но, думаю, подходящей для уставшей женщины.

Он вышел следом, его движения были исполнены той самой аристократической небрежности, которую невозможно подделать, если не родиться с ней. Он взял мою руку и положил себе на сгиб локтя. Лёгкое, привычное прикосновение. Но я почувствовала, как под тонкой тканью его камзола напряглись мышцы. Небольшая, почти невидимая рябь на озере спокойствия. Он не смотрел на меня. Смотрел на подъезжающую свиту, на встречающих слуг.

Замок ослеплял. Песочный камень, позолота, зеркала в два человеческих роста, яркие, кричащие гобелены. И глаза. Сотни глаз. Придворные, гвардейцы, слуги — все рассматривали новых гостей. Я чувствовала каждый взгляд на своей коже, и продолжала улыбаться.

Нас проводили в покои. «Апартаменты графа и графини де Линь». Дверь закрылась за служанкой, которая, кланяясь прошептала, что ужин подадут через час, и мы остались одни.

Я обвела взглядом гостиную. Камин, диваны, столик. Затем подошла к закрытой двери и открыла её.

Спальня. Большая. С огромной резной кроватью под шелковым покрывалом цвета сливок. Одна кровать.

Я услышала его шаги за спиной. Он остановился в дверях. Его взгляд скользнул по комнате, по кровати, вернулся ко мне. В его глазах не было удивления. Только быстрая, аналитическая оценка обстановки.

— Кровать ваша, — произнёс он своим обычным, ровным тоном. — Я буду спать в кресле.

Он развернулся и ушёл обратно в гостиную. Я осталась стоять посреди комнаты, глядя на это роскошное ложе. Моё сердце совершило что-то странное — не то упало, не то сжалось. Хотя чего я ждала? Что он предложит разделить со мной супружеское ложе? Конечно нет.

Я переоделась в вечернее платье — тёмно-синий бархат, скромный фасон, ни намёка на то красное безумие. Надела жемчужное ожерелье, поправила причёску. Когда я вышла, он уже ждал у камина, переодетый в чёрный парадный камзол. Он выглядел… невероятно. Потрясающе. Опасно. И совершенно недосягаемо.

— Готовы? — спросил он просто, без интонации.

— Да, — сказала я. Голос не дрогнул.

Ниэллон

Ужин был адом. Зал, полный людей. Шум, смех, звон бокалов. Каждый человек здесь был переменной, каждое слово — возможной ловушкой. А я должен был сидеть рядом с ней и касаться её.

Нежное прикосновение к её руке, когда официант наливал вино. Шёпот на ухо с какой-то пустой шуткой. Каждое прикосновение прожигало ткань перчатки и кожу под ней. Каждый её взгляд, полный искусственной, репетированной нежности, разжигал во мне то, что я пытался заморозить с прошлого… инцедента.

Она была безупречна. Проклятье. В этом бархате, с жемчугом на шее, с волосами, уложенными в мягкую, сложную причёску, она была графиней де Линь. Но я видел не её. Я видел ту, что в красном шёлке бросила мне вызов. Ту, что спрятала нос в мой сюртук от холода. Ту, чью руку я поцеловал, потеряв всякий остаток разума.

Когда её пальцы случайно коснулись моей руки, я почувствовал ту же лёгкую дрожь, что и тогда.

Она играла слишком хорошо. А я ловил себя на том, что игра перестала быть игрой. Когда этот старый развратник, герцог де Монтегю, уставился на её декольте, моя рука сама сжалась в кулак под столом. Мне потребовалось всё своё холоднокровие, чтобы не воткнуть ему вилку в глаз. Это была не ревность. Это было… чувство собственности. Дикое, первобытное, непрофессиональное. «Моя». И это «моя» било в висках громче любого приказа Императора.

После ужина мы вернулись в покои. Тишина после шума зала была оглушительной. Я снял камзол, почувствовал, как она замерла у двери в спальню, наблюдая. Напряжение между нами сгустилось до состояния тягучего мёда.

Я взял папку с бумагами — отчёты наших людей на месте. Нужно было читать. Анализировать. Работать.

Но буквы плыли перед глазами. Я слышал каждый звук из спальни. Шорох платья, которое она снимает. Лёгкий звон стеклянного флакончика на туалетном столике. Скрип половиц, когда она подошла к кровати. Потом — тишина.

Я смотрел на огонь в камине. Пламя танцевало, отбрасывая тени на стены. Я не видел её, но чувствовал. Она лежала там, в двадцати шагах от меня, в той самой кровати. Её тело под ночной сорочкой. Её волосы, рассыпанные по подушке. Её кожа, которая была такой горячей под моими губами…

Я с силой откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Это было хуже, чем я мог представить. Контроль, тот самый железный стержень, на котором держалась моя жизнь, трещал по швам. Из трещин сочилось это — не желание даже. Потребность. Острая, иррациональная потребность встать, пересечь эту комнату, открыть дверь и…

Бумаги на моих коленях так и не были прочитаны.

Лилия

Я лежала в кровати, укутавшись до подбородка в шёлковое одеяло, и смотрела в полумрак. Сердце билось неровно, предательски громко. Я слышала каждый звук из гостиной. Он не перелистывал страницы. Он просто сидел. Молча. Но его молчание было громче любого крика.

Я чувствовала его внимание. Оно висело в воздухе, просачивалось сквозь щель под дверью. Он там. В двадцати шагах. И эти двадцать шагов были пропастью, которую он сам вырыл и теперь охранял.

Я думала о его руке на моей талии за ужином. О том, как его шёпот обжигал ухо. Игра. Всё это была игра… Так почему же моё тело реагировало так, будто это была чистейшая правда? Почему каждый его взгляд, даже самый отстранённый, заставлял меня вздрагивать? Почему, когда он смотрел на меня тем взглядом, в котором для всех была лишь снисходительная нежность супруга, я видела в глубине тёмную бурю, что бушевала в нём в кабинете?

И самое главное — почему мне теперь хотелось его внимания? Его потерянного контроля. Его.

Я перевернулась на бок, лицом к двери. В щели под ней виднелась тонкая полоска света от камина. Он там. Сидит в кресле. Думает. О миссии. О врагах. Или… обо мне?

Я сомкнула веки, пытаясь заснуть. Но видела только его. Не того, что был сегодня. А того, что был тогда. С лицом, искажённым яростью и желанием в тренировочном зале. С губами, прижатыми к моей шее. С глазами, полными того странного, щемящего сожаления, когда он просил прощения.

Открыла глаза, уставилась в темноту. И тихо, про себя, призналась в том, о чём боялась даже думать.

Мне было страшно. Но не за миссию. А за себя. Потому что всё это разжигало во мне что-то новое, тёплое и совершенно неуместное.