10

Если ужин был проверкой на выдержку, то бал оказался сущим адом, аккуратно прикрытым позолотой и улыбками. Сотни свечей отражённых в хрустале резали глаза. Живая музыка с назойливым ритмом била по вискам, смешиваясь с гулом голосов, смехом, звоном бокалов. Воздух был густым, тяжёлым, пропитанным духами, потом, воском, вином и ложью.

Я стояла рядом с Ниэллоном, и мне казалось, что мы двое на маленьком плоту посреди штормящего, враждебного океана. На мне было «ослепительное» платье, которое он велел надеть — из серебристо-серого атласа, с открытыми плечами и струящейся юбкой. Оно было красивым. И ужасно неудобным. Каждый шов, каждая складка напоминали мне, кто я на самом деле — шпионака, самозванка, забравшаяся в самое логово волков.

Он был в парадном мундире, который мог сойти за форму элитного арвендельского полка — тёмно-синий, с минимальной серебряной вышивкой. Он излучал такую уверенность, которая ощущалась физически. Его рука лежала у меня на пояснице с той самой привычной, почти небрежной лёгкостью, которую мы отрепетировали. Лёгкость была обманчива. Я чувствовала жар его ладони сквозь тонкий атлас. Это тепло заставляло меня быть начеку, не расслабляться ни на секунду. Потому что это было уже знакомое тепло. Настоящее.

— Граф, графиня! Какая неожиданная и приятная встреча!

К нам то и дело подходили люди. Мы улыбались, обменивались любезностями, я повторяла заученные фразы о нашем «путешествии» на восток. Ниэллон был великолепен. Он мог десять минут обсуждать погоду или достоинства новой породы гончих, и в его глазах читалась искрянная заинтересованность в беседе. Идеальная маска. Но я, стоя так близко, видела другое. Лёгкое напряжение в уголке его рта. Слишком прямой взгляд. То, как его пальцы едва заметно постукивали по бокалу, когда разговор затягивался. Он был на взводе.

Потом начались танцы. Первый танец с ним. Его рука на моей талии, моя — на его плече. Музыка уносила, и на пару тактов я забывала, где мы и зачем. Я просто следовала за ним, за его безупречным, уверенным ведением. Это было… пугающе приятно. Его взгляд был прикован ко мне, но это был взгляд режиссёра, стратега. Ничего общего с тем взглядом, который я поймала в кабинете или в свете уличного фонаря.

— Не зажимайтесь, — тихо сказал он, выполняя сложный поворот. Его губы почти не двигались. — Вы выглядите так, будто вас ведут на эшафот. Вам должен нравиться этот танец.

— Мне нравится, когда его ведёте вы, — парировала я с наигранной сладостью, глядя ему прямо в глаза.

В его взгляде на миг промелькнула искорка. Тот самый огонёк, который он так тщательно тушил. Мой пульс участился.

Танец закончился. Ко мне сразу же потянулись другие кавалеры — это была часть игры. Я танцевала со старым графом, от которого пахло вином и лекарствами, потом с молодым виконтом, чей взгляд прилип к моему декольте. Я улыбалась, смеялась, болтала чепуху. А сама глазами искала его в толпе.

Он стоял в стороне, в кругу мужчин, беседовал. Казалось, был полностью поглощён разговором. Но я-то знала. Я чувствовала его внимание на себе. Оно скользило по моей спине, по плечам, отмечало каждого, кто ко мне приближался. Это была не ревность, а… бдительность хищника, охраняющего свою территорию. И от этого ощущения по спине бежали мурашки.

И вот он появился. Герцог Себастьян де Клермон. Молодой, ослепительно красивый, с золотыми волосами и голубыми, насмешливыми глазами. Кузен регента. Одна из ключевых фигур при дворе. Он подошёл, проигнорировав моего текущего кавалера, и с обезоруживающей наглостью пригласил на танец.

Отказать герцогу? Графиня де Линь не могла себе такого позволить.

— С огромным удовольствием, ваша светлость, — я сделала реверанс, ловя вдали взгляд Ниэллона. Он уже смотрел на нас.

Герцог оказался блестящим танцором. Лёгким, уверенным. Его пальцы сжимали мои чуть сильнее, чем нужно.

— Вы затмеваете собой всех красавиц Арвенделя, дорогая графиня, — его голос был бархатистым, интимным. — Ваш муж, должно быть, самый счастливый человек в Империи.

Я автоматически посмотрела туда, где стоял Ниэллон. И замерла.

Он смотрел прямо на нас. Улыбка всё так же играла на его губах, он кивал что-то своему собеседнику. Но его глаза… Боги. В них не было ничего. Ни гнева, ни ревности. Только абсолютная, леденящая пустота. Как у зверя, который уже принял решение и теперь просто ждёт. От этого взгляда у меня похолодела кровь, даже в душном зале.

Танец закончился. Герцог задержал мою руку.

— Надеюсь, мы ещё потанцуем. И побеседуем в более… уединённой обстановке. Вам, наверное, скучно в обществе вашего серьёзного супруга.

— Мой супруг — моё главное развлечение, ваша светлость, — я вырвала руку с самой сладкой улыбкой, какая только нашлась. — Простите, мне нужно… освежиться.

Мне было душно. Нужно было уйти. Я почти бегом направилась к арочной нише, где за кадками с пальмами и папоротниками можно было на секунду спрятаться. Прислонилась к прохладному камню, закрыла глаза, пытаясь отдышаться. Дрожь была не только от страха. От его взгляда. Оттого, что даже эта ледяная пустота в его глазах была реакцией на меня. Сильной, пугающей реакцией.

И тут я услышала голоса. Низкие, хриплые, из-за густой листвы соседней ниши. Говорили по-арвендельски, но с грубым горным акцентом.

— … всё готово к завтрашнему дню. Гости из Империи хотят в Чёрный Лес.

— Идеально. Места глухие. Несчастные случаи там обычное дело. Особенно с незнакомыми.

— Наш человек уже пристроился в их свиту. Направит куда надо.

— К послезавтра вопрос будет закрыт. А регент будет скорбеть о трагической гибели гостей.

Я вжалась в стену, не смея дышать. Охота. Завтра. Чёрный Лес. Ловушка.

Мне нужно к Ниэллону. Сейчас же.

Я вышла из ниши, постаравшись, чтобы шаги были слегка нетвёрдыми, а улыбка — усталой. Графине дурно от духоты и вина. Она ищет мужа.

Я увидела его. Он стоял всё в том же кругу, держа бокал. Подошла, слегка пошатываясь, и игриво ухватилась за его руку.

— Дорогой, — прошептала я, поднявшись на цыпочки так, чтобы мои губы почти коснулись его уха. Его запах ударил в нос и тут же взбудоражил. — Нас хотят убить завтра на охоте. В Чёрном Лесу. Их человек уже в нашей свите.

Я почувствовала, как его тело превратилось в гранит. Потом его свободная рука легла поверх моей, сжав её так сильно, что кости хрустнули. Боль была острой и ясной. Он наклонился, его губы коснулись моей кожи у виска. Шёпот, который долетел до меня, был тёплым и влажным:

— Хорошая девочка. Теперь улыбайся и проси меня увести тебя. Скажи, что тебе плохо от вина.

Я откинулась назад, глядя ему в лицо. В его глазах не было уже той пустоты. Там бушевала знакомая, тёмная буря. И в ней читалось нечто новое. Не просто одобрение. Гордость. Быстрая, стремительная вспышка чего-то очень личного. Моя. Умная. Моя.

— Дорогой, я… я, кажется, перебрала, — сказала я громко, позволяя голосу дрогнуть. — Уведи меня, пожалуйста. Голова кружится.

Он кивнул, его лицо снова стало маской вежливой озабоченности супруга.

— Конечно, моя радость. Простите, господа, графине не хорошо.

Он не отпускал мою руку, ведя меня через зал. Его хватка была твёрдой, в ней не было ничего игрового. Это была хватка человека, который только что получил подтверждение, что его мир — и та женщина, которая теперь в этом мире есть, — в смертельной опасности. И это его касалось лично.

Очень лично.

Мы вышли из бального зала в прохладный, полутемный коридор. Давление его пальцев на моей руке не ослабевало. Сначала мы шли быстро, почти бежали, уносясь от музыки и глаз. Потом он замедлил шаг. Дыхание его было ровным, но слишком громким в каменной тишине.

— Молодец, — повторил он уже обычным своим тоном, но в нём всё ещё гудело напряжение. — Ты услышала важную информацию. Запомнила её. Сообщила мне… Идеально.

«Ты». Не «вы». Просто «ты». От этого слова что-то затрепетало глубоко внутри, горячее и пьянящее, сильнее любого вина. Адреналин от услышанного, страх завтрашнего дня, его взгляд, его рука — всё это смешалось в голове в один дерзкий, безрассудный коктейль.

— Не благодарите, учитель, — выпалила я, голос прозвучал хрипло и вызывающе. — Я просто выполняю инструкции.

Он резко остановился и повернулся ко мне. В тусклом свете настенных факелов его лицо было похоже на резную маску. Глаза горели.

— Это были не инструкции. Это была интуиция. И она тебя не подвела.

Мы стояли так близко, что я чувствовала тепло его тела. Воздух между нами снова стал густым и тяжёлым, как в карете. Как в ту ночь…

И тут из дальнего конца коридора донёсся звук быстрых шагов и приглушённых голосов. Кто-то шёл сюда.

Ниэллон отреагировал мгновенно. Без единого слова он рванул меня за собой, отшвырнул тяжёлый гобелен с изображением какой-то битвы и втолкнул в узкую, тёмную нишу за ним. Сам втиснулся следом. Гобелен упал обратно, отрезав нас от мира.

Темно. Тесно. Жарко.

Мы были прижаты друг к другу всем телом от плеч до бёдер. Я чувствовала каждый его мускул, каждую складку одежды. Слышала его неровное дыхание у самого своего виска. Моё сердце бешено колотилось в горле, в висках, где-то глубоко внизу живота. Запах его кожи, волос заполнил собой всё пространство. От вина, страха и этой близости голова закружилась по-настоящему.

Шаги за гобеленом приблизились. Послышались голоса служанокк — что-то о разлитом вине и гневе герцогини. Они прошли мимо, не остановившись.

Но мы не вышли. Мы замерли в этой темноте, и тишина после их ухода стала оглушительной. И в этой тишине что-то переломилось.

Моё тело действовало само, повинуясь опасному, тёплому чувству, которое распирало грудь. Встав на цыпочки я нашла его губы в темноте.

Сначала он замер. Потом ответил. Его руки вцепились в мои бёдра, подняли меня, прижали к холодной каменной стене. Я обвила его ногами, чувствуя, как атлас рвётся по швам. Он оторвался от моих губ, его дыхание обжигало кожу.

— Лилия… — прохрипел он.

— Молчи, — прошептала я ему в губы и сама начала расстёгивать его камзол, рубашку, жадно ища кожу под тканью.

Он прижался губами к моей шее и я застонала, запрокинув голову. Его ладонь грубо легла на мою грудь поверх тонкого атласа, сжимая, сминая ткань и тело под ней. Всё внутри меня сжалось и распалось на миллион горячих осколков. Я вцепилась пальцами в его волосы, тянула его к себе, чувствуя, как теряю последние остатки рассудка.

И вдруг — крик. Резкий, испуганный, совсем рядом за гобеленом. Чьи-то стремительные шаги. «Пожар! В кухонном флигеле! Бегите!»

Мы застыли. Как два вора, пойманные с поличным. Его тело напряглось до предела. Моё дыхание застряло в горле.

Шаги удалились. Крики стихли. В нише воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым, сбитым дыханием.

Он отстранился первым. Резко, почти оттолкнув меня. Я сползла по стене путаясь в собственной юбке. В темноте я не видела его лица, но слышала, как он с силой выдыхает, поправляя одежду.

— Это… это было ошибкой, — прозвучал его голос. Он был хриплым, сломанным, но в нём уже пробивалась знакомая сталь. — Прости. Мы… нам нужно идти.

Он откинул гобелен. Бледный свет факелов ворвался в нишу, ослепив меня. Он уже стоял спиной, и его плечи были неестественно прямыми.

Я вышла следом, чувствуя, как трясутся колени, как губы горят. Стыд, ярость, обида и невыносимое, жгучее разочарование накатили на меня волной.

Он даже не обернулся. Просто сказал, идя вперёд:

— В покои. Сейчас. И забудь, что здесь было.