11

Мы шли до покоев в гробовом молчании. Его спина передо мной была прямая, как шпага, а каждый его шаг отдавался в тишине коридоров с таким звуком, будто он вбивал в пол гвозди. Гвозди отчаяния, гвозди злости, гвозди дисциплины, что оказалась крепче любого желания.

Я шла следом, и внутри у меня всё кипело. Губы горели. Платье висело клочьями. Между бёдрами всё ещё пульсировало от его прикосновений, а в голове стоял его сломанный шёпот: «Прости. Это было ошибкой».

Ошибка. Ага. Значит, когда мы буквально пожирали друг друга — это была ошибка? Когда он провожал и целовал мне руку — тоже ошибка? А в кабинете, когда он чуть не… Нет, это всё, видимо, часть какого-то хитроумного плана по доведению помощницы до белого каления.

Он открыл дверь в наши апартаменты, пропустил вперёд. Даже не взглянул на меня! Я фыркнула и гордо задрав подборок, прошла мимо. Он даже бровью не повёл. Прошёл к камину, сел в своё проклятое кресло и взял в руки какую-то папку. Как будто ничего и не было. Как будто десять минут назад он не прижимал меня к стене так, что у меня до сих пор спина болит.

Я зашла в спальню и хлопнула дверью. Не со всей силы, но достаточно громко. Ответа не последовало. Только привычный шорох переворачиваемой страницы.

Я села на край кровати. Дрожала от ярости и обиды, от этого невыносимого возбуждения, которое никуда не ушло, а только разгорелось сильнее. Мне хотелось закричать. Или заплакать. Или выйти туда и запустить в него чем-нибудь тяжёлым.

Вместо этого я просто сидела и грызла ноготь, пытаясь унять дрожь. «Забудь, что здесь было». Легко сказать. А как забыть то, как тело взрывается от одного его прикосновения? Как забыть вкус его губ? Его запах, который теперь намертво въелся мне в кожу?

Я встала, скинула с себя это порванное платье, надела ночнушку. Потом села обратно слушая тишину из гостиной. Он не перелистывал страницы. Он просто сидел. Как и прошлой ночью. Охраняя свой драгоценный контроль. Свои границы.

И вдруг меня осенило. А чего это я, собственно, здесь сижу? Чего я трясусь и злюсь в одиночестве? Завтра нас, возможно, убьют на этой дурацкой охоте, а всё, что между нами было — это несколько поцелуев и куча невысказанной ерунды.

Сердце забилось с новой силой. Я устала. Устала от этой игры, от его холодной отстранённости…

Я подошла к двери. Ноги дрожали. Я сделала глубокий вдох и резко распахнула дверь.

Он сидел в кресле, уставившись в огонь. При звуке открывающейся двери он вздрогнул и резко обернулся. Его глаза были широко раскрыты, в них мелькнула тревога, вопрос, надежда.

Я не дала ему опомниться. Я быстро пересекла гостиную и остановилась прямо перед ним, так близко, что наши колени почти соприкасались.

— Всё, — сказала я твёрдым голосом. — Хватит.

Он смотрел на меня, не отрываясь. Его лицо было бледным, губы плотно сжаты.

— Лилия… — начал он.

— Молчи, — перебила я. — Я не хочу больше слышать твои оправдания. Твои «это была ошибка». Твоё «забудь». Я устала.

Я видела, как он сглотнул, как напрягаются мышцы его челюсти.

— Что ты хочешь? — спросил он тихо.

— Я хочу правды! — голос стал громче. — Мы же взрослые люди! Мы явно нравимся друг другу! Так чего мы бегаем друг от друга как ошпаренные? Чего ты от меня отскакиваешь каждый раз, как только дело доходит до чего-то настоящего?

Он медленно встал. Мы оказались лицом к лицу. Он был выше, но я не отступила ни на шаг.

— Потому что я боюсь, — выдохнул он. И это было так тихо, так скомкано, что я едва расслышала.

— Чего? Чего ты боишься?

— Тебя! — его голос вдруг сорвался, стал громким, грубым, полным той самой боли, что копилась в нём все эти недели. — Я боюсь тебя, Лилия! С самой первой встречи, с того момента, как ты вошла в мой кабинет! Ты вломилась в мою жизнь и перевернула всё с ног на голову! Я не могу думать, когда ты рядом! Я теряю голову! Я забываю о долге, о миссии, обо всём!

Он сделал шаг вперёд, и я инстинктивно отступила, наткнувшись спиной на край стола.

— Ты думаешь, мне легко? — он продолжал, его глаза пылали в полумраке. — Видеть тебя каждый день? Знать, что ты где-то там, за стеной, и слышать каждый твой вздох? Держать себя в ежовых рукавицах, потому что если я сорвусь… если я позволю себе хоть часть того, чего хочу… я всё разрушу. И тебя в первую очередь.

— А кто тебя просит всё разрушать? — прошипела я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу, но я глотала их, не отрывая от него взгляда. — Может, можно просто… быть вместе? Не убегать? Не делать вид, что ничего не происходит?

— Быть вместе? — он горько усмехнулся, и в этой усмешке было столько боли, что у меня сжалось сердце. — Ты знаешь, кто я? Ты знаешь, в каком мире мы живём? Нас… меня могут убить в любой момент. А ты говоришь — быть вместе.

— Именно поэтому! — я крикнула не в силах сдержаться. — Потому что завтра нас могут убить! И я не хочу умирать, так и не узнав, каково это — быть с тобой по-настоящему!

Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах что-то ломается. Та самая стена, которую он так яростно строил. Она треснула и рухнула окончательно.

— Я не могу тебя потерять, — прошептал он. — Это единственное, чего я боюсь больше всего.

— А ты и не потеряешь, — сказала я просто и, сама не веря своей смелости, протянула к нему руку. — Если перестанешь отталкивать.

Он посмотрел на мою руку, потом на моё лицо. И медленно, как бы не веря сам себе, поднял руку и коснулся моей ладони. Пальцы сплелись с моими.

— Я сойду с ума, — выдохнул он. Это было признанием.

— Тогда сойдём вместе, — прошептала я и потянула его к себе.

И всё. Больше не было места словам. Его губы нашли мои. Это был голодный, яростный поцелуй. Я ответила с той же силой, вцепившись пальцами в его волосы, прижимаясь всем телом, чувствуя, как его руки срывают с меня тонкую ткань. Раздался резкий звук рвущегося шёлка, и холодный воздух ударил по коже, но почти сразу его горячие ладони закрыли меня.

— Подожди, — прошептал он в мои губы, но его руки уже скользили по моей спине, впиваясь в кожу, пока я лихорадочно рвала пуговицы на его рубашке.

— Не могу, — выдохнула я, наконец дотянувшись до его кожи под тканью. Она была обжигающе горячей, напряжённой, покрытой капельками пота. — Я не могу больше ждать.

Он оторвался от моих губ, его дыхание было тяжёлым и прерывистым. Он смотрел на меня — на моё лицо, на грудь, на всё, что было открыто его взгляду, — и в его глазах горела такая первобытная, неконтролируемая жажда, что у меня перехватило дух.

— Лилия, — он произнёс, и его губы опустились на моё плечо. Он целовал, кусал отставляя красные пятна на коже. Я со стоном впилась пальцами в его спину, чувствуя как под ладонями перекатываются твёрдые мышцы.

Он поднял меня, как перышко, и посадил на край тяжёлого дубового стола. Бумаги, чернильница, перья — всё полетело на пол с грохотом, но нам было уже всё равно. Его руки обхватили мои бёдра, пальцы впились в плоть, и он притянул меня к самому краю.

Я чувствовала его возбуждение через тонкую ткань кружевных трусиков — твёрдый, большой, пульсирующий. Инстинктивно я раздвинула ноги шире, обвивая его талию, прижимаясь к нему. Он сдавленно застонал и это было самым откровенным звуком, какой я от него слышала.

— Ты уверена? — он прошептал, его лоб упирался в мой, глаза были закрыты, всё тело дрожало от напряжения.

В ответ я сама потянулась к застёжке его брюк. Пальцы дрожали, не слушались, но я справилась. И когда он наконец освободился, я на мгновение замерла, охваченная смесью страха и дикого возбуждения. Он был… намного больше, чем я представляла.

— Лилия, — он снова произнёс моё имя, и в его голосе прозвучала мольба. — Скажи «стоп» сейчас, или я не смогу остановиться.

Я посмотрела ему прямо в глаза, в эти тёмные, полные бури глаза, и медленно, очень медленно, потянула его к себе.

— Не останавливайся…

Он сдвинул трусики и вошёл в меня одним резким движением. Боль была мимолётной… Я вскрикнула, впиваясь ногтями ему в плечи. Он замер, его лицо исказила гримаса невыносимого напряжения. Все мышцы на его спине и руках вздулись под кожей.

— Боже, — выдохнул он, и в его голосе было столько муки, что боль во мне на миг отступила. — Я… я сделал тебе больно.

— Да, — прошептала я. — Но если ты не начнёшь двигаться, я тебя убью…

Я сама пошевелила бёдрами, пытаясь привыкнуть к этому новому, невероятному ощущению полноты, к его размеру, к тому, как он заполнял меня до предела. Он застонал снова, и его руки схватили меня за талию.

— Расслабься, — прошептал он мне на ухо, его губы касались мочки, дыхание было горячим и влажным. — Дай мне… дай мне привыкнуть к мысли, что это правда.

Но его тело уже начало двигаться. Сначала медленно, осторожно, почти робко. Каждое движение было пыткой и наслаждением одновременно. Боль постепенно уступала место глубокому, тёплому, нарастающему давлению где-то в самом низу живота. Я обвила его ногами крепче, притягивая к себе, и услышала, как его дыхание срывается.

— Вот так, — выдохнула я, и мои пальцы вцепились в его волосы, притягивая его лицо к своему. — Вот так, Ниэллон. Не бойся.

Его движения стали резче, увереннее, глубже. Страх и осторожность испарились, уступив место дикой, необузданной страсти, которую он так долго сдерживал.

Он поднял меня выше, сменил угол, и следующий толчок заставил меня крикнуть от неожиданного, ослепительного удовольствия. Казалось, он попал прямо в какую-то точку внутри меня, от которой по всему телу разлилось жидкое, золотое тепло.

— Да, — застонала я, запрокидывая голову, цепляясь за него. — Не останавливайся…

Он что-то прошептал на эльфийском языке — хриплое, гортанное, полное какого-то дикого восторга. Его губы опустились на мою шею оставляя влажные, горячие следы. Одна его рука всё ещё держала меня за талию, а другая скользнула между наших тел и нашла чувствительное место, которое уже пульсировало в такт его движениям.

Я протяжно застонала выгибаясь дугой.

— Ниэллон, я… — я не могла договорить. Всё внутри сжималось, собиралось в тугой, горячий узел.

— Я знаю, — прохрипел он, и его движения стали хаотичными, быстрыми, почти отчаянными. — Со мной… Пожалуйста, со мной…

Его просьба, такая уязвимая, такая человеческая, добила меня. Узел внутри порвался, и волна накрыла с такой силой, что у меня потемнело в глазах. Всё тело задрожало, из горла вырвался длинный, сдавленный стон. Я чувствовала, как сжимаюсь вокруг него, и это довело его до конца. Он глухо зарычал и вошёл в меня в последний раз, глубоко, до самого предела, заполняя меня горячими толчками собственного наслаждения.

Мы замерли. Слипшиеся, мокрые от пота, дрожащие. Его вес давил на меня, но это было даже приятно. Его лицо было спрятано у меня на шее, я чувствовала, как его сердце колотится в унисон с моим — бешено, безрассудно.

Он медленно, будто через силу, приподнялся, чтобы не раздавить меня. Его руки легли на стол по обе стороны от меня, и он уставился мне в лицо. Его волосы были мокрыми и растрёпанными, губы опухшими от поцелуев. А глаза… В его глазах была только я. Только отражение того, что только что случилось. И в этом отражении я увидела то же самое, что бушевало во мне, — потрясение, страх, облегчение и что-то огромное, тёплое, чему пока я не решалась дать имя.

Он молча опустил голову и коснулся лбом моего. Просто стоял так, тяжело дыша. Я подняла руку и провела пальцами по его мокрой щеке, по линии скулы.

— Ну что, — выдохнула я наконец. — Всё ещё «ошибка», лорд тайный советник?