6

Ниэллон

Я стрелой вылетел из тренировочного зала. Ноги сами несли меня по коридорам, а в ушах стоял вздох — сдавленный, прерывистый, который она издала, когда мои губы коснулись её шеи. Я шёл, а губы всё ещё горели. Будто я обжёгся о её кожу, и этот ожог теперь со мной навсегда.

Вернуться в кабинет? Нет уж, спасибо. Там сейчас пахнет ею. Запах мыла, кожи, которая покраснела от гнева, и сжатых кулаков, и зубов, стиснутых так, что челюсть ноет. Я всё это чувствовал сегодня, стоя рядом с ней. И сейчас, если я вернусь туда, я сойду с ума. Просто сяду за стол и буду сидеть, вдыхая этот запах, и ничего не смогу делать. А мне нужно было делать очень многое.

Поэтому я пошёл домой. Вернее, в то место, где я сплю и иногда ем.

Я открыл дверь и вошёл внутрь. Меня, как всегда, встретила тишина. И порядок. Совершенный, безупречный, мёртвый порядок.

Вот коридор пустой, стены выкрашены в холодный серый цвет, на полу каменная плитка, по которой даже шаги не звонят, а глухо стучат. Вот гостиная — если её можно так назвать. Диван, один-единственный, чёрный, кожаный. Кресло напротив. Низкий столик из тёмного дерева. Ни картин, ни ковров, ни безделушек. Окна во всю стену, но сейчас за ними ночь и туман, так что видно только собственное отражение. Я посмотрел на него — высокий мужчина в чёрной рубашке, растрёпанный, с лицом, на котором написано что-то непривычное. Напряжение. Смущение. Желание.

— Идиот, — сказал я вслух. Голос прозвучал слишком громко в этой пустоте.

Я ещё раз выругался и прошёл в спальню. Та же история: большая кровать, застеленная безупречно, будто на ней никто никогда не спит. Шкаф с одеждой. Ещё одно окно. Всё. Ничего лишнего. Я всегда считал, что так и должно быть, чем меньше вещей, тем меньше привязок. Чем меньше привязок, тем сильнее контроль. Сегодня этот контроль казался смешным. Потому что в эту идеальную пустоту ворвался пожар. Пожар по имени Лилия.

Я зашёл в ванную, включил холодную воду. Разделся полностью и шагнул под струи.

Вода ударила по коже, как тысяча иголок. Но я стоял, скрестив руки на груди, чувствуя, как мурашки бегут по всему телу. Дышал ртом, глубоко, пытаясь успокоить сердце, которое колотилось где-то в горле. Но чем дольше я стоял, тем яснее понимал — бесполезно. Вода течёт по мне, стекает на плитку, а ощущение её кожи под моими губами не исчезает. Оно впилось в меня, въелось. Я помнил тепло, мягкость, едва уловимую дрожь, которая пробежала по ней, когда я прикоснулся. Помнил запах её волос так близко — мыло, трава, цветы.

— Прекрати, — прошипел я сам себе. — Соберись.

Но «собраться» не получалось. Я выключил воду, вытерся грубым полотенцем, но тело всё равно горело. Изнутри. Будто я проглотил угли, и теперь они тлеют где-то в груди, разгораясь с каждой минутой всё сильнее.

Я лёг в кровать уставившись в потолок. Темнота, тишина. И мысли. Они накатывали волнами, одна чётче другой.

Она — проблема… лично для меня. Потому что я не могу думать, когда она рядом. Потому что я ловлю себя на том, что слежу за тем, как она двигается, как она дышит, как она смотрит на меня — то со страхом, то с яростью, то с жадным любопытством, которое сводит меня с ума.

И она проблема для миссии. Потому что она зажата. Скована. Она умна, чертовски умна, но она ведёт себя как учёный в лаборатории, а не как женщина, которая должна соблазнять, обманывать, играть. Она краснеет, когда я подхожу слишком близко. Она замирает, когда я касаюсь её. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, будто я не начальник, а какой-то хищник, который вот-вот набросится. Что, впрочем, было недалеко от истины.

Её невинность — это угроза. Не только для миссии, но и для неё самой. В Арвенделе её сожрут заживо, если она будет такой. Там нужна не Лилия Лангар, выпускница академии. Там нужна женщина, которая знает свою силу и умеет её использовать.

И вот тогда меня осенило.

Идея пришла сразу, и была настолько безумной, что я даже усмехнулся в темноте. Я сделаю ей подарок! Такой, что заставит её взглянуть на себя по-другому. То, что заставит её почувствовать себя женщиной. Опасной. Желанной.

И пусть от этого я буду страдать ещё сильнее.

Я встал с кровати. Часы показывали третий час ночи. Было уже поздно. Неважно.

Мне нужно было попасть в ателье «Серебряная нить». Оно конечно уже закрыто. Но для меня откроют.

Я шёл по пустынным улицам, и в голове крутилась только одна мысль: «Что я делаю? Что я, в самом деле, делаю?» Но ноги несли меня вперёд. Я не мог остановиться.

Ателье находилось в тихом аристократическом квартале. Витрина была тёмной, вывеска не горела. Я постучал в тяжёлую дубовую дверь. Сначала тихо, потом настойчивее. Через минуту за дверью послышались шаги, щёлкнул замок.

Дверь приоткрылась, в щели показалось сонное, недовольное лицо пожилого портного.

— Кто там в такой час… — он начал, но, увидев меня, резко замолк. Его глаза расширились. — Лорд Ниэллон? Что случилось?

— Мне нужно платье, Арвин.

— Сейчас? Но мастерская закрыта, материалы…

— Открой, — сказал я, голосом нетерпящим возражений.

Он вздохнул, отступил, впуская меня внутрь. Я вошёл в небольшое помещение, пахнущее тканями, воском и пылью. Вокруг стояли манекены, на столах лежали рулоны шёлка, бархата, кружева.

— Кому? — спросил Арвин, уже доставая измерительную ленту. — Размеры, фасон?

— Молодая женщина. Высокая, стройная. Вот примерно, — я показал руками очертания, которые знал уже наизусть. Её плечи, талию, бёдра. Я видел их под тканью, я чувствовал их в танце. — И фасон… я сам выберу.

Арвин поднял брови, но не стал спорить. Он просто отошёл к стеллажам, начал доставать ткани. Я подошёл к ним, провёл рукой по шёлку. Одному тёмно-синему, тяжёлому. Другому, изумрудному, переливчатому. И остановился на красном. Тёмном, как спелая вишня, как кровь при лунном свете. Шёлк был лёгким, струящимся, почти живым.

— Вот это, — сказал я.

— Хороший выбор, — пробормотал Арвин. — А фасон?

Я закрыл глаза. И увидел её в этом шёлке. Он должен обвивать её, как вторая кожа. Подчёркивать каждый изгиб, каждую линию.

— Длинное. В пол. Но с разрезами по бокам. Чтобы было видно… чтобы было видно ногу, когда она идёт.

Арвин кивнул, делая пометки в блокноте.

— Лиф? — спросил он.

— Глубокое декольте, очень глубокое. И сзади… открытая спина. До поясницы.

Я говорил, а в голове уже стояла картинка. Как этот шёлк будет шелестеть при каждом движении. Как свет будет играть на ткани. Как это декольте откроет ту самую нежную кожу, что я сегодня едва коснулся губами. И главное — это платье потребует, чтобы под ним ничего не было. Никаких корсетов, никаких нижних юбок. Только её тело под тонкой тканью.

Меня охватила волна жара. Я отвернулся, чтобы Арвин не увидел, как я сглотнул. Как мои руки слегка дрожат.

— И туфли, — добавил я, голос стал хриплым. — На шпильке. С ремешком вокруг лодыжки.

— Понимаю, — сказал Арвин. В его голосе не было осуждения, только профессиональный интерес. — Сроки?

— К рассвету. Всё должно быть готово и доставлено по этому адресу, — я протянул ему сложенный листок с адресом Лилии.

Арвин взглянул на адрес, потом на меня. Его взгляд стал понимающим. Слишком понимающим.

— К рассвету, — просто повторил он. — Будет готово.

Я кивнул, достал кошелёк, отсчитал золотые, вдвое больше обычного.

— Мне нужен пергамент и перо.

Арвин принёс. Я сел за его рабочий стол, взял перо. И задумался. Что написать? Как объяснить это безумие? Никак. Просто нужно поставить её перед фактом.

Я писал быстро, почти не думая, и дописав вложил записку в конверт, отдал Арвину.

— Всё. Спасибо.

— Не за что, лорд тайный советник, — Арвин проводил меня до двери. — Спокойной ночи.

Я вышел на улицу.

Я сделал это. Я перешёл черту. Теперь оставалось только ждать. Ждать и сходить с ума.

Я вернулся к себе. Разделся, снова лёг в кровать. Тело ныло от усталости, но сон не шёл. Я ворочался, пытаясь найти удобное положение, но мне мешали мысли о ней. О том, что сейчас, возможно, она спит. Или тоже не спит…

В конце концов, я провалился в сон. Неглубокий, беспокойный.

И мне приснилась Лилия.

Во сне она была в своём унылом, сером платье. И мы стояли в моём кабинете. Но всё было иначе. Она понимающе смотрела на меня. Будто знала всё. Все мои мысли, все мои желания.

И она молча подошла ко мне. Положила руку мне на грудь. И её серое платье начало таять, как лёд под солнцем. И под ним не было кожи, не было тела. Там был свет. Тёплый, мягкий, пронизывающий.

А я говорил. Говорил то, что никогда не сказал бы наяву.

— Я боюсь, — сказал я во сне. И мой голос был голосом потерянного и испуганного мальчишки. — Я боюсь, что когда ты посмотришь на меня по-настоящему, ты увидишь только пустоту. Там, внутри, ничего нет. Только холод и тишина.

Она не ответила. Она просто смотрела. И её свет заполнял меня, проникал в каждый тёмный угол.

— Я не хочу тебя портить, — продолжал я. — Но я не могу остановиться. Потому что ты единственная, кто заставляет меня чувствовать. Даже если это боль. Даже если это безумие.

Её рука на моей груди стала горячей…

Я проснулся от собственного стона.

Лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как сердце колотится, будто я только что бежал. Во рту был горький привкус. И осознание…

Рубикон перейдён. Обратной дороги нет.