Глава 19 Алена

Стояла у раковины, яростно терла тарелки и пыталась не думать о том, как Морозов хлопнул дверью, улетев, будто я его смертельно оскорбила. Ну и пусть! Пусть сидит у своей речки, ловит своих окуней, раз ему так проще. А я… я осталась с горой посуды и бабушкиным взглядом, который, кажется, видел меня насквозь. – Аленка, ты чего тарелку так скоблишь? – баба Зина уже минут пять как вернулась, не иначе как после очередного деревенского ЧП, выглянула из-за занавески, вытирая руки о фартук. – Она и так чистая, а ты ее скоро до дыр протрешь! – Ничего, – буркнула, ополаскивая очередную тарелку под ледяной водой из крана. – Просто… злюсь. – На Ванечку, что ли? – бабуля хитро прищурилась. – Ох, девка, видела я, как вы за столом переглядывались. Искры так и летали! – Ничего не летали, – огрызнулась, чувствуя, как щеки начинают гореть. – Он просто… невыносимый! – Ага, – хмыкнула баба Зина. – Невыносимый, а ты на него пялишься, как кошка на сметану. Ладно, хватит посуду мучить. Бери Шуру и веди ее на луг. Пускай травку пощиплет, а то опять мне все грядки потопчет. – Опять Шура? – простонала я, вытирая руки о полотенце. – Бабуль, она меня вчера чуть не забодала! – Не забодала же, – невозмутимо ответила бабушка. – Иди, иди, свежий воздух тебе полезен. А то сидишь вся красная, как помидор. Проветришься – и полегчает. Спорить с бабой Зиной было бесполезно. Вздохнула, натянула шлепанцы и поплелась к сараю за этой рогатой заразой. Шура встретила меня своим обычным недовольным «ме-е-е» и попыталась тяпнуть за ногу, но я уже научилась уворачиваться. Взяла веревку, вывела козу на улицу и потащила к лугу. Солнце припекало, но под деревьями было прохладно. Привязав Шуру к колышку – на этот раз покрепче, чтобы не сбежала, – я плюхнулась на траву под старой березой. Трава была мягкой, пахла ромашками и клевером, а где-то вдалеке жужжали пчелы. Я легла, подложив руки под голову, и уставилась в небо, где лениво проплывали пушистые облака. Странное дело – впервые за все время в деревне мне не хотелось в Москву. Раньше я бы уже ныла, мечтая о тусовках, клубах, подружках, которые постят сторис с вечеринок. Но сейчас… сейчас я думала о бабулиных блинах, о том, как она ворчит, но все равно сует мне лишний кусок пирога. О том, как Шура, зараза, лягается, но потом смешно жует траву. И, черт возьми, о Морозове. О его дурацкой ухмылке, о ямочках на щеках, о том, как он вчера нес меня через лес, словно я какая-то принцесса. И о том поцелуе… Закрыла глаза, чувствуя, как тепло разливается по груди. Этот поцелуй был… как взрыв. Жесткий, горячий, такой, что у меня до сих пор ноги дрожали, когда я вспоминала. И главное – я сама его хотела. Хотела так сильно, что, кажется, готова была сама на него наброситься, если бы он не начал первым. Но он ушел, как будто я его чем-то обидела. Ну и пусть. Пусть думает, что мне все равно. Хотя, если честно, мне не все равно. Совсем не все равно. Не заметила, как задремала, убаюканная жужжанием пчел и шелестом листвы. Сон накатил мягко, как теплая волна. Мне снилось, как я бегу по лугу, а за мной гонится Морозов с поленом, но не чтобы ударить, а чтобы… догнать и снова поцеловать. И я смеялась, уворачивалась, а он все равно ловил меня, прижимал к себе и… Резкий звук ломающейся ветки выдернул меня из сна. Я подскочила, моргая, и тут же похолодела. Колышек был на месте, веревка тоже, но Шуры не было. Вообще не было! Только обрывок веревки болтался на траве, а коза, эта рогатая тварь, исчезла, как будто ее ветром унесло. – Шура! – заорала, вскочив на ноги. – Шура, зараза, ты где?! Тишина. Только пчелы жужжат, да где-то вдалеке кукушка кукует. Я почувствовала, как паника накатывает волной. Бабушка меня убьет. Нет, не просто убьет – она сначала отчитает, потом заставит доить другую козу, а потом еще и крапивой отходит! Шура – это ее гордость, ее «девочка», как она ее называет. И я ее потеряла! Кинулась бегать по лугу, звала Шуру, шарила в кустах, заглядывала за деревья. Ничего. Ни следа, ни «ме-е-е». Прошел час, я обегала все, что могла, даже к речке сходила, но там было пусто, только старый дед с удочкой косо на меня посмотрел. Я уже готова была разрыдаться от отчаяния, когда вышла на берег, где обычно рыбачил Морозов. И вот он – собственной персоной. Сидит на своем любимом месте с удочкой в руках, смотрит на воду, как будто там вся мудрость мира. Его футболка чуть задралась, обнажая полоску загорелой кожи на пояснице, и я, к своему стыду, на секунду залипла. Но потом вспомнила про Шуру, и слезы сами хлынули из глаз. – Иван! – выкрикнула я, подбегая к нему. – Шура пропала! Он обернулся, и я увидела, как его лицо изменилось. Сначала удивление, потом что-то вроде беспокойства. Он бросил удочку и встал, глядя на меня. – Как пропала? – в голосе не было привычной насмешки. – Рассказывай. Всхлипнула, вытирая слезы тыльной стороной ладони, и начала объяснять, путаясь в словах: – Я… я отвела ее на луг, привязала к колышку, как бабуля сказала. Села под дерево, задремала, а когда проснулась – ее нет! Веревка оборвана, Шура исчезла, и я… я не знаю, где ее искать! Бабушка меня убьет! Слезы текли уже ручьем, и я даже не пыталась их сдерживать. Было стыдно, обидно, страшно – все сразу. Морозов смотрел на меня, и в его серых глазах мелькнуло что-то теплое, почти нежное. – Не реви, – сказал он, шагнув ближе. – Найдем твою Шуру. Пойдем. Он взял меня за руку, и я, все еще всхлипывая, пошла за ним. Его ладонь была теплой, сильной, и я вдруг почувствовала, что мне немного легче. Мы обошли луг, заглянули в кусты, проверили тропинки. Морозов шел впереди, внимательно осматривая траву, и наконец остановился. – Смотри, – он показал на следы копыт, ведущие в сторону деревни. – Она пошла туда. Пойдем по следу. Мы двинулись по тропинке, и я старалась не отставать, хотя ноги дрожали от усталости и нервов. Следы привели нас к забору Ларисы – той самой, с котлетами и декольте. Я уже хотела заглянуть во двор, но тут услышала голоса. Громкие, наглые, с хохотком. Близнецы, Витька и Женька. – …а эта московская шалава думала, что крутая, – донесся голос Витьки. – Приехала, хвостом крутит, а сама в кустах валяется, подглядывает! Надо бы ее проучить, чтобы не лезла, куда не звали. – Точно, – подхватил Женька. – Пусть знает свое место. А то строит из себя принцессу, а сама… Я замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица. Они говорили обо мне. Так, как будто я какая-то… я даже повторить не могла эти слова. Слезы снова подступили к глазам, но теперь это были не просто слезы страха за Шуру – это была обида, жгучая, как крапива. Морозов, похоже, тоже все слышал. Его лицо потемнело, глаза сузились, и я впервые увидела его таким – не насмешливым, не спокойным, а злым. По-настоящему злым. Он шагнул к забору, распахнул калитку и рявкнул так, что даже я вздрогнула: – Эй, вы, два клоуна! Языки попридержите! Близнецы обернулись, и их ухмылки моментально сползли с лиц. Они явно не ожидали увидеть Морозова, да еще в таком настроении. – Че? – начал было Витька, но Морозов шагнул к нему, и парень тут же попятился. – Я сказал, языки попридержите, – повторил Иван, его голос был холодным, как лед. – Еще раз услышу, как вы Алену оскорбляете, – пожалеете. Очень сильно пожалеете. Поняли? Женька открыл было рот, но, увидев, как Морозов сжимает кулаки, предпочел промолчать. Витька только кивнул, пробормотав что-то вроде «поняли». – А теперь, – продолжил Морозов, – где Шура? Я знаю, что коза здесь. Верните ее хозяйке, и чтобы я вас больше рядом с ней не видел. – Да мы… – начал Женька, но Морозов так на него посмотрел, что тот заткнулся. – Живо, – бросил Иван. Близнецы понуро поплелись к сараю и через минуту вывели Шуру, которая как ни в чем не бывало жевала какой-то пучок травы. Я чуть не кинулась ее обнимать, но сдержалась – не хватало еще перед этими придурками расчувствоваться. Морозов взял меня за руку – крепко, но не больно, и потянул прочь. Я шла за ним, все еще всхлипывая, но теперь слезы были другими. Не от страха или обиды, а от того, как он за меня заступился. Никто никогда не делал этого так… красиво. Так по-мужски. Он не просто отчитал этих гадов – он их раздавил одним взглядом, одним словом. И я, черт возьми, чувствовала себя под защитой. Мы дошли до бани за бабушкиным домом, где нас никто не мог увидеть. Я остановилась, вытирая слезы, и посмотрела на него. Иван стоял, все еще хмурый, но в его глазах было что-то такое… теплое, живое. – Спасибо, – выдохнула я, и голос задрожал. – Ты… ты их так… Я не договорила. Не смогла. Вместо этого шагнула к нему, встала на цыпочки и поцеловала. Прямо в губы, не думая, не сомневаясь, просто потому, что хотела этого больше всего на свете. Мужчина замер на секунду, как будто не ожидал, но потом ответил. Ох, как он ответил. Сильные руки обхватили мою талию, притянули ближе, поцелуй стал глубже, жарче, словно лесной пожар, который невозможно потушить. Его губы были твердыми, горячими, с легким привкусом реки и чего-то еще – чего-то, что было только его. Я вцепилась в его плечи, чувствуя, как его мышцы напрягаются под пальцами, как его дыхание становится тяжелее. Морозов прижал меня к стене бани, и я ахнула, когда его руки скользнули по бокам, чуть задрав сарафан. Мои пальцы зарылись в его волосы, чуть влажные от речной воды, и я почувствовала, как его сердце колотится – так же сильно, как мое. Это не было похоже на тот первый поцелуй в его домике – тот был внезапным, резким, как взрыв. Этот был медленным, глубоким, как будто мы оба знали, что это только начало. Отстранилась на миг, чтобы перевести дыхание, и посмотрела ему в глаза. Они были темными, почти черными в тени бани, и в них было столько желания, что у меня подкосились ноги. – Алена, – хрипло выдохнул он, в его голосе было что-то, от чего по коже побежали мурашки. – Ты… – Не говори ничего, – прошептала, снова притягивая его к себе. И мы снова поцеловались, еще жарче, еще отчаяннее, как будто весь мир вокруг перестал существовать. Только он, я и эта баня, которая, казалось, вот-вот загорится от нашего жара.