Глава 26 Морозов

Сидел на крыльце своего домика, глядя на закатное небо, которое полыхало оранжевым, как будто кто-то разлил по горизонту жидкий огонь. В руках была бутылка пива, но я к ней почти не притрагивался – холодный пузырь не спасал от того, что творилось внутри. Алена. Эта фантастическая девчонка, которая влезла мне под кожу, в сердце, в самую душу, как заноза, которую не вытащишь. И, черт возьми, я не знал, хочу ли я ее вытаскивать. После того, что случилось у реки, после ее пьяных откровений и того, как она лезла ко мне, обнимая и целуя, я понял: я влип. По-крупному. Это не просто отпускной флирт, не просто желание, которое можно утолить и забыть. Это было что-то большее, что-то, что пугало меня до чертиков. Потому что Иван Морозов тридцати четырех лет от роду, майор спецназа, который видел смерть, кровь и предательство, влюбился. В девятнадцатилетнюю московскую принцессу, которая перевернула жизнь с ног на голову за какие-то несколько дней. Смотрел сквозь ветви деревьев на реку, где утром ушатал тех уродов, которые могли ей сделать больно, и чувствовал, как внутри все сжимается. Она могла пострадать. Из-за меня. Потому что я не уследил, не предугадал, не защитил ее вовремя. А потом она была такая пьяная, смеющаяся, с этими своими горящими глазами, и я чуть не сорвался. Чуть не поддался ее словам «я тебя люблю, майор», которые она говорила, цепляясь за мою футболку. И, клянусь, я хотел ответить тем же. Хотел сказать, что она – мое чудо, что я не могу без нее, что она – первое, о чем я думаю, просыпаясь, и последнее, что вижу, засыпая. Но не сказал. Потому что знал: это не просто слова. Это пропасть, в которую я падаю, и дна не видно. Надо было поговорить с бабой Зиной. Она, конечно, танк в халате, но ее взгляд – как рентген. Она видела все и наверняка давно что-то подозревает. Допил пиво, поставил бутылку на крыльцо и пошел к ее дому. Сердце стучало, как будто я шел не на разговор, а на допрос. Баба Зина сидела на веранде, перебирая какую-то крупу, а ее взгляд, когда она подняла глаза на меня, был таким, что я почувствовал себя пацаном, которого застукали за кражей яблок. – Ванечка, чего пришел? Соль опять кончилась? Хмыкнул, садясь напротив. Она всегда так – сначала подразнит, а потом прямо в лоб. – Нет, Зинаида Петровна, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Поговорить надо. Серьезно. Она прищурилась, скрестила руки на груди. Почувствовал, как потеют ладони. Черт, я допрашивал бандитов, смотрел в глаза смерти, а тут сижу, как школьник перед директором. – Ну, говори, – сказала она, голос был спокойным, но в нем чувствовалась сталь. – Я не слепая, Ваня. Вижу, как ты на Аленку смотришь. И как она на тебя. Что у вас там творится? Открыл рот, чтобы возразить, но понял, что это бесполезно. Она все знала. Может, не подробности, но суть – точно. Вздохнул, потирая шею, и начал: – Зинаида Петровна, я… сам не знаю, как так вышло. Алена… она… – я запнулся, подбирая слова. – Она не просто девчонка. Она… особенная. Я не хотел, чтобы так получилось. Баба Зина молчала, глядя на меня так, будто сканировала мою душу. Потом вздохнула, и ее взгляд смягчился, но в нем была грусть. – Ох, Ваня, – сказала она тихо. – Ты хороший мужик. Сильный, честный, с сердцем. Я таких за версту вижу. И я сама была молодой, знаю, как это – когда кровь кипит, и кажется, что весь мир можно завоевать ради одного человека. Но, Ваня… Аленка – не твоя судьба. Почувствовал, как что-то внутри сжимается, как будто кто-то сдавил сердце. Но я молчал, потому что знал: она еще не закончила. – Она девчонка с характером, – продолжала баба Зина, глядя куда-то в сторону. – Но она еще ребенок. Избалованный, своенравный. Ее отец, мой сын… он для нее все расписал. Учеба за границей, карьера, жених какой-нибудь богатый – из их круга. Она пока не знает, но ее жизнь уже решена. И ты, Ваня, в эту жизнь не впишешься. Ты – мужик с земли, с принципами, а она – птица вольная, но в клетке. Ее отец тебя к ней и близко не подпустит. Да и она… она молодая, Ваня. Ей нужен кто-то ее возраста. А тебе – женщина серьезная, которая знает, чего хочет, а не девчонка, которая сегодня влюблена, а завтра передумает. Слушал, и каждое ее слово было как нож. Потому что женщина была права. Я знал это и без нее. Алена – не для меня. Она – как яркая комета, которая пролетела через жизнь, осветила все, а потом улетит дальше, оставив меня в темноте. Но слышать это было больно. – Я понимаю, – сказал я, и мой голос был хриплым. – Но… как ее забыть, Зинаида Петровна? Она же… она в сердце засела. Как заноза. Баба Зина посмотрела на меня с сочувствием, и это было хуже всего. Я не хотел жалости. Я хотел Алену. Хотел ее смех, ее дерзость, ее тепло, ее губы, которые шептали мое имя. Но женщина была права – я не мог дать ей того, что ей нужно. Не мог вписаться в ее мир, где все расписано наперед, где ее отец решает, с кем ей быть, а я – всего лишь майор спецназа. – Спасибо за прямоту, – сказал, поднимаясь. – Надо подумать. – Подумай, Ваня, подумай, – кивнула она. – Ты умный мужик. И сердце у тебя доброе. Не дури голову ни себе, ни ей. Отпусти, пока не поздно. Кивнул, но внутри все кричало: «Не могу». Пошел обратно к своему домику, чувствуя в груди тяжесть. На душе было паршиво, как будто кто-то выдернул из меня что-то живое и бросил на землю. Алена. Моя принцесса. Я знал, что должен отпустить ее. Должен вырвать ее из сердца, забыть ее вкус, ее запах, ее смех. Но как? Как это сделать, когда она – единственное, что заставило меня снова чувствовать себя живым? Сел на крыльцо, закинул руки за голову и уставился в небо. Может, отпустить себя напоследок? Один раз, последний, позволить себе утонуть в ней, в ее глазах, в ее объятиях, а потом… зализывать раны. Как всегда. Я умел это – собирать себя по кускам, зашивать дыры в душе, идти дальше. Но сейчас мысль об этом была как нож в горле. Вздохнул, потирая лицо, и вдруг услышал крик. Алена. Сердце ухнуло в пятки, я вскочил, готовый бежать, но тут понял, что это не крик ужаса – это был смех. И еще… блеяние? Черт, это Шура! Выскочил за калитку и увидел картину, достойную комедии. Алена стояла у края оврага за участком, размахивая руками и крича: – Шура, чертова коза, вернись! Куда ты полезла, дура рогатая?! Шура, эта упрямая скотина, каким-то образом сорвалась с привязи и теперь стояла в овраге по колено в грязи, жуя какую-то траву и глядя на Алену с таким видом, будто это она тут королева. Алена в своем коротком сарафане была вся перепачкана землей, волосы растрепались, а на лице – смесь злости и отчаяния. Но даже так она была красива. Как всегда. – Ален, что за цирк? – спросил, подходя ближе, и не смог сдержать улыбку. Она обернулась, и ее глаза вспыхнули – смесь облегчения и раздражения. – Эта… эта коза сбежала! Я проснулась и услышала из окна, как кто-то блеет, – выпалила она, тыча пальцем в Шуру. – Вышла через задний двор, а здесь она. Эй, придурочная, как ты там оказалась? Я посмотрел на Шуру, которая, кажется, была вполне довольна жизнью, и рассмеялся. После всего – после бандюков, после пьяных признаний, после тяжелого разговора с бабой Зиной – эта коза была как глоток свежего воздуха. – Ладно, принцесса, держи оборону, – сказал, спускаясь в овраг. – Сейчас вытащу твою подругу. – Она не подруга, она враг народа! – крикнула Алена, но я слышал, как она хихикнула. Шура, конечно, не собиралась сдаваться. Когда я подошел ближе, она начала сопротивляться и попыталась боднуть меня рогами. Я увернулся, схватил ее за ошейник и потянул, но эта зараза уперлась копытами в грязь, как танк. – Ну, Шура, давай, не позорься, – пробормотал, пытаясь вытащить ее. Грязь чавкала под ногами, я поскользнулся, чуть не рухнул, но удержался. Алена сверху захлопала в ладоши, как будто я был цирковым артистом. – Майор, ты там как, справляешься? – крикнула она, в ее голосе было столько ехидства, что я не удержался и показал ей язык.– Может, группу спецназа вызвать? – Следи за языком, принцесса, или я тебя туда же затащу! – рявкнул, но сам уже смеялся, как пацан. Шура, словно почувствовав, что над ней смеются, сделала рывок, и я все-таки плюхнулся задницей в грязь. Алена зашлась от хохота, держась за живот, а я не мог остановиться – смеялся вместе с ней, сидя в грязи с козой, которая смотрела на меня с полным презрением. – Ой, Ваня, ты теперь официально крестьянин! – выдавила Алена между приступами смеха. – Шура тебя ушатала! – Щас я ее уем! – буркнул, поднимаясь и наконец вытаскивая козу из оврага. Шура, как ни странно, больше не сопротивлялась – то ли устала, то ли решила, что я недостоин ее рогов. Привязал ее к колышку, проверил узел дважды и повернулся к Алене, которая все еще хихикала, вытирая слезы. – Ну, что, герой, – сказала она, подходя ближе, глаза блестели. – Спас козу, спас меня, что дальше? Мир спасешь? Посмотрел на нее, и все, о чем говорил с бабой Зиной, все ее слова о том, что Алена – не моя судьба, вдруг отступили. Она стояла передо мной – дерзкая, и я знал, что не могу ее отпустить. Не сейчас. Может, потом, когда отпуск кончится, когда я вернусь в свой мир, а она – в свой. Но не сейчас. – Может, и спасу, – сказал, подходя ближе. – Но сначала тебя отмою, принцесса. Ты вся в грязи. – Ты бы видел себя, какой ты чумазый.