Глава 27 Алена

Я лежала на старом деревянном пирсе, глядя на звезды, которые рассыпались по небу, как будто кто-то небрежно разбросал горсть алмазов. Рядом на расстеленном одеяле сидел Иван, его теплая ладонь касалась моей, пока он лениво перебирал травинку, сорванную у берега. Последние дни его отпуска мы провели вместе, как в каком-то волшебном сне, который я боялась разрушить одним неловким словом. Мы прятались от бабы Зины, от ее всевидящего взгляда, от ее тихих вздохов, которые говорили больше, чем любые слова. Мы жили в нашем маленьком мире, где не было ни Москвы, ни ее суеты, ни моих подруг с их бесконечными тусовками, ни даже телефона, который я не включала уже неделю. И, самое интересное, я была счастлива. По-настоящему. Рыбачили на рассвете, сидя на этом же пирсе, Ваня смеялся, когда я визжала, вытаскивая трепыхающуюся рыбу, которая норовила выскользнуть из рук. Он учил меня держать удочку, терпеливо поправлял мои неуклюжие движения, а я злилась, но втайне ловила каждую его улыбку, каждый взгляд, от которого мое сердце сжималось. Ходили в лес за ягодами и грибами – он знал каждую тропинку, каждый куст, будто родился в этой деревне. Я, конечно, путала съедобные грибы с поганками, а он подтрунивал, называя меня «городской принцессой», но голос мужчины был таким теплым, что я не могла обижаться. Еще мы собирали землянику, и он кормил меня ягодами прямо с ладони, а я смеялась, когда сок стекал по подбородку, и он вытирал его пальцами, глядя на меня так, будто я была чудом. Ох, от этого захватывало дух. Плавали на лодке по реке, и я, как дура, боялась перевернуться, цеплялась за его руку, а он только ухмылялся и нарочно качал лодку, чтобы я снова взвизгнула. Но потом Ваня обнимал меня, притягивал к себе, и я чувствовала его тепло, его силу, его запах – смесь леса, реки и чего-то такого родного, что я не могла объяснить. Доили Шуру, эту упрямую козу, которая, кажется, ненавидела меня больше, чем Ваню, но даже ее блеяние и попытки боднуть меня казались смешными, когда он был рядом. Эти дни были лучшими в моей жизни. Я не скучала по Москве, по ее огням, по клубам, где все было громким, но таким бессмысленным. Здесь, в этой деревне, с Ваней я впервые почувствовала настоящую жизнь. Почувствовала себя не дочкой богатого папы, не тусовщицей, не девчонкой, которая должна соответствовать чьим-то ожиданиям. Просто Аленой. Его… Аленой. Мы занимались любовью – страстно, жадно, как будто каждый раз был последним. На сеновале, где пахло сухой травой и летом, в его домике, когда луна светила в окно, даже у реки, когда никто не мог нас увидеть. Руки Ивана, его губы, его дыхание на моей коже – все это было как огонь, который сжигал меня и в то же время заставлял чувствовать себя счастливой. Но мы никогда не говорили о будущем. Я боялась поднимать эту тему, боялась, что одно слово разрушит все. Я видела, как он смотрит на меня – с такой нежностью, с такой глубиной, что я верила: у него все серьезно. Он должен был сам сказать об этом, должен был дать мне знак, что я не просто летнее приключение. Но Морозов молчал. И я молчала, потому что боялась услышать правду, которая могла бы разбить мое сердце. Повернулась на бок, глядя на профиль мужчины в полумраке. Он был красив, даже когда хмурился, как сейчас, будто что-то тяготило его. Хотела спросить, о чем он думает, но вместо этого просто придвинулась ближе, положив голову ему на плечо. Морозов обнял меня, притянул к себе, я закрыла глаза. Если бы можно было остановить время, я бы сделала это прямо сейчас. – Ваня. Это… ведь правда? Это… не просто так? Он замер, почувствовала, как его рука напряглась. Молчание длилось слишком долго, и мое сердце начало колотиться, как будто предчувствуя что-то плохое. Но потом он повернулся, в его взгляде была такая боль, такая нежность, что я чуть не расплакалась. – Ален, – сказал он тихо, и его голос был хриплым, как будто слова давались ему с трудом, – ты… ты мое чудо. Но… Он не договорил, и я не хотела слышать это «но». Прижалась к нему, поцеловала, заглушая слова, потому что знала: если он скажет что-то еще, я не выдержу. Иван ответил на поцелуй, и в этот момент я чувствовала, что он мой. Полностью. Но где-то в глубине души я знала, что время уходит. Что эти дни – последние. *** Утро было ясным, солнце заливало деревню золотым светом, но я проснулась с тяжелым чувством. Ваня ушел на рассвете – сказал, что нужно проверить сети на реке. Я сидела на крыльце с кружкой чая, когда услышала шум машины. Сердце сжалось. Я знала этот звук – черный внедорожник отца, который всегда появлялся как грозовая туча. Он приехал. И это означало, что мой маленький мир вот-вот рухнет. Отец вышел из машины – высокий, суровый, в своем безупречном костюме, который выглядел нелепо среди деревенских домиков. Мама вышла следом – в легком платье, с привычной улыбкой, глаза скрыты солнцезащитными очками. Я встала, чувствуя, как ноги становятся ватными. Баба Зина вышла на крыльцо, но ничего не сказала – только посмотрела на меня с такой грустью, что я чуть не разревелась прямо там. – Алена, – сказал отец, его голос был, как всегда, холодным и непреклонным, – собирайся. У нас дела. Пора возвращаться. Замерла, глядя на него. Внутри все кричало: «Нет!» Я не хотела возвращаться. Не хотела в Москву, в этот мир, где все решено за меня, где я должна быть идеальной дочкой. Я хотела остаться здесь, с Ваней, с рекой, с Шурой, с этим чувством свободы, которое я впервые в жизни испытала. – Не поеду. Мне здесь хорошо. Каникулы еще не закончились. Взгляд отца был как лед. Он перевел глаза на Ивана, который как раз появился, возвращаясь с реки. Их взгляды встретились, воздух между ними стал тяжелым, как перед грозой. Отец не сказал ни слова, но я знала, что он все понял, он все знал. Он всегда все знал. – Алена, – повторил голосом, не терпящим возражений, – я не спрашиваю. Собирайся. Сейчас. – Нет! – почти крикнула, слезы уже жгли глаза. – Я не хочу! Почему ты всегда решаешь за меня? Почему я не могу остаться? Мне здесь хорошо, папа! Я… я счастлива! Мама шагнула ко мне, положила руку на плечо, пытаясь успокоить. – Аленушка, милая, не надо так, – сказала она мягко, но ее голос был пустым, как всегда, когда она пыталась быть посредником между мной и отцом. – Мы же договаривались, помнишь, что мы едем вместе отдыхать. – Отдыхать? – перебила я, чувствуя, как слезы текут по щекам. – Я здесь уже отдыхаю! Вы вообще думаете, чего хочу я? Это вообще кого-то волнует? Посмотрела на Морозова, ища поддержки, но он молчал. Лицо было каменным, но в глазах была такая боль, что мне стало еще хуже. Почему он молчит? Почему не скажет, что любит меня, что не отпустит, что мы найдем способ быть вместе? Я ждала, я верила, что он скажет это, что он сделает шаг, но он стоял как вкопанный и смотрел на меня, будто прощался. – Ваня… – прошептала я, и мой голос сорвался. – Скажи что-нибудь. Пожалуйста. Он сжал кулаки, но не сказал ни слова. Баба Зина покачала головой, ее глаза были полны сочувствия, но она тоже молчала. И в этот момент я поняла: они все знали. Знали, что у нас нет шанса. Знали, что мой отец никогда не позволит. Знали, что я – всего лишь девчонка, которая влюбилась в человека, который не вписывается в их мир. – Алена, – сказал отец, и его голос был как приговор, – хватит. Собирай вещи. Мы уезжаем через час. Слезы текли по лицу, и я не могла их остановить. Посмотрела на Ваню, взглядом умоляя его сказать хоть что-то, сделать хоть что-то, но он только опустил голову. И это было хуже всего. Его молчание резало меня, как нож. Повернулась, забежала в дом, захлопнув дверь, не в силах больше смотреть на него, на отца, на этот мир, который рушил все, что я любила. В комнате я упала на кровать, зарываясь лицом в подушку, и рыдала так, как не рыдала никогда. Я ненавидела отца за его холодность, маму за ее слабость, бабу Зину за ее молчание, Ваню за то, что он не боролся за меня. Но больше всего я ненавидела себя – за то, что поверила, что у нас могло быть будущее. За то, что позволила себе влюбиться так сильно, так безнадежно. Через час я стояла у машины с сумкой в руках, чувствуя, как все внутри онемело. Морозов стоял у калитки, я заставила себя не смотреть на него, потому что знала: один взгляд – и я разревусь снова. Отец уже сидел в машине, мама что-то говорила бабе Зине, но я не слушала. Я хотела только одного – чтобы этот кошмар закончился. – Ален, – услышала я его голос, и мое сердце дрогнуло. Я обернулась, не в силах игнорировать его. Он подошел ближе, и я видела, как тяжело ему говорить. – Прости. Я… я не хотел, чтобы так. – Тогда почему? – вырвалось у меня, и слезы снова хлынули. – Почему ты не сказал ничего? Почему не остановил меня? Мужчина посмотрел на меня, и в его глазах была такая боль, что я чуть не бросилась к нему. Но он только покачал головой. – Потому что ты заслуживаешь большего. Ты заслуживаешь мира, который я не могу тебе дать. – Нет, все не так, ты просто предал меня, отказался, в этом все дело. Прощай, майор! Села в машину, дверь захлопнулась, я отвернулась, не в силах смотреть на него. Я знала, что никогда не забуду эти дни. И того, что Ваня отказался от меня, что даже не сделал попытки побороться за нас. Ну и к черту его! И все, что у меня осталось, – это воспоминания о лете, которое изменило меня навсегда. И боль, которая, кажется, никогда не уйдет.