Глава 36 Морозов

Ночь была прохладной, но я не чувствовал холода. Улица гудела: сирены скорых, переговоры ОМОНа, приглушенные голоса репортеров, щелчки затворов камер. Клуб «Неон» превратился в эпицентр хаоса, освещенный мигающими красно-синими огнями. Я стоял перед полковником Дубовым, его лицо было каменным, глаза буравили, как будто он мог выжечь дыру в моей душе. Позади него, у машины скорой помощи, находилась Алена – я чувствовал ее взгляд. Он был тяжелее любого приговора, который мог вынести Дубов. – Морозов, ты понимаешь, что натворил? – голос полковника был низким, как рык медведя, но в нем сквозила не только злость, но и усталость. – Ты пошел против приказа. Ты влез в операцию, которая не твоя, да еще уничтожил главаря. Я стоял прямо, руки за спиной, челюсти сжаты. На асфальте, в паре метров от нас, лежало тело главаря – Ар, как его называли. Пуля в лоб. Моя пуля. Чистый выстрел, но внутри меня не было ни гордости, ни облегчения. Только пустота и понимание, что я сорвался. Эмоции взяли верх, повел себя как мальчишка, ведомый сердцем, а не разумом. – Полковник, – начал, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все кипело, – я виноват, приму любое наказание. Дубов прищурился, его взгляд стал еще тяжелее. Он шагнул ближе, так что я почувствовал запах его одеколона, смешанный с потом и гарью. – Ты думаешь, я не знаю, почему ты это сделал? – он понизил голос почти до шепота, но каждое слово било как молот. – Это не про заложников, Морозов. Это про нее. Про девчонку. Ты рисковал своей карьерой, своими людьми, собой ради нее. Признай это. Я молчал. Что я мог сказать? Он был прав. Я видел ее лицо, глаза, полные страха. Не думал о других заложниках, не думал о приказе, не думал о последствиях. Я думал только о ней. О том, что не могу потерять ее. Не снова. – Все заложники живы, – сказал, глядя в глаза. – Остальные члены банды обезоружены. Они скоро начнут давать показания. Мы сделали это чисто, полковник. Я готов понести наказание. Но оно того стоило. Дубов смотрел на меня долго, слишком долго. Чувствовал, как пот стекает по спине, хотя ночь была прохладной. Где-то рядом щелкали камеры, репортеры пытались прорваться через кордон, выкрикивая вопросы. – Ты понимаешь, что я могу тебя отстранить? – наконец сказал Дубов, его голос стал тише, звучал почти по-отечески. – Твоя карьера, Морозов. Все, что ты строил. Это может закончиться прямо сейчас. – Понимаю, – кивнул, не отводя взгляда. – Делайте, что должны, полковник. Я сделал то, что должен был. Он вздохнул, потер переносицу, будто пытался стереть усталость. Потом махнул рукой. – Иди, Морозов. Разберусь с тобой позже. Но если еще раз такое выкинешь, я лично тебя в наручники закую и в камеру засуну. Понял? – Понял, – ответил, чувствуя, как напряжение в груди чуть отпускает. Он развернулся и пошел к своим, отдавая приказы, а я остался стоять, ощущая, что взгляд Алены держит меня, как крюк, впившийся в сердце. Повернулся. Алена была у скорой, завернутая в плед, с растрепанными волосами и кровоподтеком на скуле. Рядом брюнетка, видимо, ее подруга, она что-то говорила, но Алена не слушала. Она смотрела на меня. В глаза. И этот взгляд был как удар под дых. Шагнул ближе, чувствуя, как асфальт под ногами становится зыбким, как будто я иду по тонкому льду. Брюнетка заметила меня, ее глаза расширились, рот приоткрылся, но она ничего не сказала. Только смотрела, как будто я был призраком, явившимся из другого мира. Алена что-то шепнула своей подруге, та, бросив на меня еще один удивленный взгляд, кивнула и отошла, оставив нас наедине. Мы стояли посреди этого хаоса – гул улицы, мигалки, крики, шаги. Но для меня все это исчезло. Была только Алена. Ее глаза, голубые, как небо, но теперь в них было что-то новое. Усталость. Боль. И что-то еще, что я не мог разобрать. Разочарование? – Алена, – начал, голос дрогнул. – Я… черт, я не знаю, с чего начать. Прости. Прости, что не сказал ничего тогда, в деревне. Прости, что молчал, когда ты уезжала. Прости, что не поехал за тобой. Я… я был слабаком. Думал, что так будет лучше. Для тебя. Для твоей жизни. Ты же… у тебя другой мир. Яхты, Италия, этот твой жених. Я думал, я не вписываюсь. Думал, что тебе будет лучше без меня. Но я ошибся. Я ошибся, Алена. Девушка молчала, просто смотрела на меня, и это молчание резало глубже любого лезвия. Я чувствовал, как слова рвутся из меня, как будто я пытался вытолкнуть все, что копилось. Все, что я не сказал тогда, на пирсе, под звездами, когда она была так близко, а я все равно ее отпустил. – Я люблю тебя, – выдохнул, и эти слова были как прыжок с обрыва. – Люблю с того самого дня, когда увидел тебя на реке, орущую, что я маньяк. Любил, когда ты тащила эту чертову козу и ругалась, как заправский боцман. Любил, когда ты сидела за столом у бабы Зины, красная от стыда, пока она рассказывала, как ты бегала голышом. Я люблю тебя, Алена. И я не могу это остановить. Не могу вырвать тебя из сердца. Даже когда увидел тебя с другим, с кольцом, я… я чуть не сдох. Но я не мог тебя отпустить. Не мог потерять. Поэтому я здесь. Поэтому я пошел туда, наплевав на все приказы. Потому что ты – это все, что у меня есть. Замолчал, чувствуя, как давит в груди. Алена все еще смотрела на меня, в глазах было что-то, что я не мог прочитать. Не злость, не радость, не жалость. Просто тишина. И эта тишина убивала меня. Я ждал, что она скажет хоть что-то, ударит, закричит, отвернется. Но она просто смотрела, и мое сердце разрывалось на куски. – Алена, я знаю, что ты помолвлена. Знаю, что у тебя другая жизнь. Знаю, что я, может, не тот, кто тебе нужен. Но я должен был сказать. Должен был, потому что молчать больше не могу. Если ты скажешь уйти, я уйду. Но я не перестану тебя любить. Никогда. Она молчала. Секунды тянулись, как годы. Ветер трепал ее волосы, где-то рядом щелкали камеры, репортеры ловили каждый момент, но мне было плевать. Пусть снимают. Пусть весь мир видит. Я сказал ей правду. Свою правду. – Поцелуй меня, – голос был таким тихим, что я сначала подумал, что мне послышалось. – Что? – переспросил, чувствуя, как кровь приливает к голове. – Поцелуй меня, Морозов, – повторила, а в глазах мелькнула искра – та самая, что я видел в Ольховке, когда она злилась, смеялась, была живой. Замер, не веря. Алена сделала шаг ближе, руки легли на мою грудь, она смотрела на меня, и в этот момент весь мир исчез – сирены, крики, мигалки. Была только она. Моя принцесса. Наклонился – медленно, как будто боялся, что она передумает. Но она не передумала. Наши губы встретились, и это было как удар током. Я целовал, чувствуя, как дыхание девушки смешивается с моим. Это был не просто поцелуй. Это был ответ. Ее ответ. Обнял, притянув ближе, и почувствовал, как она дрожит – не от холода, а от того же, что чувствовал я. Любовь. Страх. Надежда. Все смешалось в этом мгновении, и я не хотел, чтобы оно заканчивалось. Но где-то на краю сознания я услышал крики. Не сирены, не ОМОН, а что-то знакомое. Голоса. Отстранился, Алена повернула голову. Там, за кордоном, стояли ее родители. Отец с красным от ярости лицом, и мать, чьи глаза были полны слез. Они видели нас. Видели этот поцелуй. И репортеры, черт бы их побрал, тоже видели. Их камеры щелкали, как пулеметы, ловя каждый момент. – Алена, – начал я, но она сжала мою руку, не давая договорить. – Не сейчас, Ваня, – шепнула она, и в ее голосе была такая сила, такая уверенность, что я замолчал. Алена повернулась к родителям, все еще держа меня за руку, и я понял, что этот момент изменит все. Не только для нас, но и для нее. Для ее мира. И я был готов стоять рядом, что бы ни случилось. Потому что она была моим миром. И я больше не отпущу ее. – Папа, какая неожиданность! Я так рада тебя видеть! О, да, вернулась моя дерзкая принцесса.