Глава 23. Аня

Домой возвращаюсь, нагруженная двумя тяжелыми пакетами.

Прислушиваюсь к тишине.

Кажется, Авдеев моется в душе, причем на первом этаже. Скинув туфли у порога, иду на кухню и разбираю продукты. Все по списку, который мне отправила Астра: говядина, индейка, лосось, бурый рис, греча, макароны.

Овощи и фрукты сразу отправляю в мойку. Орехи и конфеты из горького шоколада высыпаю в специальные вазочки.

Решив приготовить рыбу, сажусь напротив духового шкафа и шепчу:

— Давай будем разбираться.

Быстро нахожу кнопки и выставляю нужную температуру. Вода в душевой стихает, и мои движения становятся более резкими — нервничаю страшно.

Я столько раз его прогоняла, говорила, что Миша мне противен, сводила нашу детскую любовь в шутку. Наверное, все это выглядело издевательски, но мне тоже было сложно.

Мы такие.

Я защищаюсь — он нападает. Я нападаю — он защищается.

Это не похоже на хоккей, но тоже бывает очень больно.

— Миш… — зову.

Звук босых ног по полу приближается к гостиной, соединенной с кухней.

— Эм, — зависаю, увидев полотенце, обмотанное вокруг бедер.

Есть ощущение, что Авдеев занимает собой все пространство и без интереса смотрит на стол, заваленный продуктами, а затем внимательно изучает золотые пуговицы на моем жакете.

Сердце ухает в пятки, но я облизываю пересохшие губы и изображаю дружелюбие.

Эй, Авдеев. Я за мир…

— Решила приготовить ужин, — неловко улыбаюсь. — Нам… ужин. Поешь перед тренировкой, пожалуйста — добавляю.

— Я не голоден, — он отвечает без эмоций.

Злюсь…

— Миш, — выравниваю дыхание. — Давай поговорим. Пожалуйста. Я так не могу. Это ненормально…

— Так же, как ты разговаривала со мной все эти четыре года?.. — его взгляд, словно клюшка, лупит по моему лицу, груди и ногам.

— Нет, — опускаю голову. — Не так.

Тишина накрывает.

— Хорошо, — слышу. — Пойду оденусь.

— Спасибо.

Стараюсь не смотреть, как он поднимается по лестнице.

Вдохновленная положительным ответом, выкладываю сочные стейки лосося на пергамент, посыпаю их солью и обильно поливаю лимонным соком, отправляю в разогретую духовку на двадцать минут, а затем принимаюсь за салат и отвариваю макароны на гарнир.

Быстро накрываю на стол.

Когда Миша снова сбегает по лестнице, уже одетый в синий спортивный костюм с нашивками «Родины», у меня все готово.

— Садись, — киваю на стул и открываю дверцу духового шкафа. Горячий воздух обдает ноги.

Прихваток здесь нет. Надо будет купить. Руки так трясутся, что полотенце съезжает, и я случайно задеваю противень.

— Черт! — вскрикиваю, возвращая его на место.

— Твою мать, так и думал, — вздыхает Авдеев и, тут же оказавшись рядом, берет мою обожженную руку.

Делает все быстро и уверенно. Я подстраиваюсь. Отключает духовку и врубает воду, мягко подталкивая меня к мойке. Крепко держа мою ладонь в своей, отправляет обе под холодный поток.

Вздрагиваю от температурной разницы.

Авдеев — горячий, вода — ледяная.

— Спасибо, — облизываю пересохшие губы, поднимая глаза. — Я хотела как лучше.

Миша осматривает кухню и гостиную, прежде чем его серьезный взгляд снова останавливается на моем лице.

— Как лучше у нас не получается, Ань, — отвечает тихо.

Я неопределенно пожимаю плечами и высвобождаю свои пальцы из крепкого захвата.

Хватит.

— Давай есть. Я не сильно обожглась. Уже все прошло.

Раскладываю еду по тарелкам, пока Миша наливает в стаканы воду.

Наш первый семейный ужин мало похож на что-то приличное, но я стараюсь об этом не думать, чтобы не скончаться на месте от жалости к себе. Руку противно жжет. В твидовом костюме мне безумно жарко, волосы растрепались.

Наверняка вид у меня еще тот. Но сейчас важно другое.

— Я хочу с тобой поговорить, — не прикасаясь к рыбе, начинаю. — Объяснить, как тогда все произошло.

— Не хочу об этом, — четко сообщает.

— Но почему?.. — теряюсь.

— Нет смысла это перетирать, Аня. Получилось так, как получилось. Обратно отмотать не выйдет. Будем жить дальше.

Жить дальше?.. Это как?

— Я даже подумать не могла, что Настя обманывает, — игнорирую его нежелание разобраться. — Она выглядела такой несчастной, а ты в тот вечер куда-то пропал. Все было очень правдоподобно. Настя… она…

— Не напоминай о ней. И хватит. Иначе я уйду.

Смотрим друг на друга в упор. Правильно про него защитники говорят: Авдеев как стена. Пуленепробиваемый. Просто до сегодняшнего дня для меня в этой стене всегда была открыта дверь.

— Ладно. Я не буду больше о том вечере, но ты меня все равно выслушаешь, — захожу с другой стороны. — Жить, как мы сейчас, просто невозможно. У меня скоро начнутся соревнования, у тебя — сезон. Глупо ссориться.

Миша отстраненно кивает.

— Если ты о том, что произошло у родителей, больше такого не повторится. Я прошу прощения, но и ты, будь добра, отвечать на мои сообщения, — его глаза опасно сверкают.

— Тогда ты потрудись… хотя бы здороваться в своих сообщениях, — стискиваю вилку.

— Я за рулем был. В следующий раз расстараюсь, со всем почестями.

Я отворачиваюсь, сдерживая в горле очередную поддевку. Как же хочется уколоть его побольнее!.. Словом, интонацией, движением.

Но я стискиваю зубы.

— Давай объявим перемирие, Миш, — выкидываю свой белый флаг. — Мы всегда были хорошими друзьями, я хочу вернуть это…

— А, теперь хочешь? — усмехается, окончательно отодвигая от себя полную тарелку. — Я больше тебе не противен? Посмотри повнимательнее…

— Миша…

Качаю головой, отводя затравленный взгляд.

Вот что с ним делать?.. К еде он так и не притронулся.

— В любом случае это не повод, чтобы ты рушил свою карьеру, — раздражаюсь. — Станислав Николаевич…

Замолкаю на полуслове.

Ну зачем я это сказала? Хочется вернуть слова обратно, но в жизни так не работает. Авдеев прищуривается.

— Ты с ним говорила?..

— Миш…

— Ты от него сейчас, да?.. И это все — по его просьбе. Покорми его, выгуляй, помой лапы после прогулки. А я думаю, с чего вдруг такие изменения…

Черт возьми!

Молча наблюдаю, как он поднимается.

— Мы просто все за тебя переживаем. Не будь эгоистом, Авдеев! — выкрикиваю и обнимаю горящие щеки.

— Больше не делай этого ничего. Я закажу спортивный рацион, тренировки буду посещать, со временем меня отпустит, Ань.

Хочется спросить: «А я? Меня когда отпустит?», но упрямо молчу. Белый флаг — это достоинство и раскаяние, а не слепое унижение. У меня тоже есть гордость!..

— Хорошо, спасибо, — отвечаю, поднимаясь со стула и поправляя юбку.

Хочется поскорее снять с себя одежду и встать под душ.

— Живем просто как соседи, — продолжает. — Я не лезу в твою жизнь, ты — в мою. Если тебе нужна помощь или деньги, всегда обращайся. Я взял на себя обязательства и этот год готов нести их в полной мере.

Засунь себе эти деньги… Дурак!

— А что сказать родителям? — спрашиваю напоследок.

— Как хочешь. Я никак комментировать нашу жизнь не буду.

— Хорошо.

— Ну все, я на тренировку, — застегивает олимпийку.

— Миш… — окликаю.

— Ну что?.. — стоя ко мне спиной, поворачивает лицо так, что я вижу только его профиль.

— В общем. Я правда не хотела…

— Потому что никогда не любила, — отворачивается.

Едва сдерживаю слезы.

Молчу от обиды, наблюдая, как Миша идет в прихожую и, судя по звукам, собирает свой баул.

Ключи звякают.

Почему он ничего не понимает? Ведь то, что я не выдала его ни одной живой душе, — просто вопит, что мои чувства самые сильные, самые цельные.

Самые настоящие…