Глава 29. Аня

— Боже, милая моя. Как это произошло? — обеспокоенно спрашивает мама прямо с порога.

При виде родителей мне хочется, словно маленькой девочке, разрыдаться, но я сглатываю эти чувства, комом застрявшие в горле.

Мы сами только недавно оказались дома. Я кое-как смыла яркий, размазанный от слез макияж и распустила волосы. Правда, переодеваться не решилась, делать все левой рукой для меня в новинку и следующий месяц пока тоже страшит.

Даже подумала: не переехать ли на это время к родителям? Эта мысль как возникла, так и исчезла. Скажу честно, я ее испугалась.

Испугалась съехать от Авдеева, несмотря на наш фиктивный брак.

Это просто смешно, Ань.

— Я упала… на соревнованиях, — стойко сообщаю.

В последнее время все труднее врать. Себе, Мише, близким…

Папа, закрывая за собой дверь, окидывает меня внимательным взглядом, хмурится и пожимает руку Авдееву.

— Привет.

— Здравствуйте. Располагайтесь, — мой муж изображает гостеприимность. — Пойду чайник поставлю, скоро пиццу привезут. — Проходит мимо меня и подмигивает, приободряя.

Я неловко ему улыбаюсь. Переминаюсь с ноги на ногу.

— У тебя были соревнования?.. — оставив пальто на вешалке, продолжает мама. — Почему мы ничего об этом не знаем?

— Мы бы пришли, поддержали, — соглашается отец.

— Не поддержали бы… — тихо отвечаю. — Потому что это были соревнования не по бальным танцам.

Папа снова хмурится так, что на его лбу возникает глубокая складка, а затем переглядывается с мамой, которая накрывает рукой его плечо.

— Я упала с пилона, — признаюсь.

Надо сказать, сейчас, в статусе замужней девушки, это признание дается мне гораздо легче.

Мой отец редко злится. Он, вообще, обычно добрый и понимающий, но с пилонным спортом что-то сразу не задалось.

— Мы, кажется, уже разговаривали на эту тему…

— Да, но это был не разговор, — тоже сержусь. — Это был приказ, пап. Будто я арендатор в твоем офисном здании.

Развернувшись на пятках, отправляюсь в гостиную, оставляя за собой тихий, неясный шепот.

— Жаль, что ты так это восприняла, — отец почти сразу же следует за мной. — Мне казалось, мы с тобой отлично ладим, дочь.

— Мне тоже так казалось, пап.

Обернувшись, хочу сложить руки на груди — о переломе снова забываю. Отец прячет ладони в карманах брюк.

— Дорогие мои, давайте мы сейчас успокоимся и не будем ругаться, — мама всех успокаивает.

— Да, точно, Виктория, тем более в нашем доме, вообще-то, не ругаются, — шутит Авдеев, разряжая обстановку. — Правило такое.

Я закатываю глаза, вспоминая, как напряженно мы провели последний месяц.

Хорошо, если парой слов перекинулись.

Хорошо, еще не убили друг друга.

— Как мне нравится эта квартира, — мама оглядывается, пытаясь сменить тему. — Только шторы надо купить. Ты еще не выбирала, Ань?

— Нет пока, — тоже осматриваю уютную гостиную, соединенную с кухней. Естественное освещение от панорамного окна придает обстановке лоска и хрустального блеска.

— Некогда было. Она ведь, оказывается, к соревнованиям готовилась, — произносит отец с легким укором, располагаясь за столом.

Опускаюсь на стул напротив и качаю головой.

— Я тысячу раз говорила, что мне это нравится. И ничего такого плохого в этом спорте нет.

— Ничего хорошего я в нем тоже не вижу, — отец кивает на загипсованную руку. — Мало того что неоднозначный, еще и высокотравматичный спорт. Сейчас, надеюсь, ты и сама это поняла.

— Я обязательно восстановлюсь и продолжу. У меня неплохие шансы на победу, потому что хорошо получается.

— Не понимаю…

— Матвей, ну правда, давай потом. Думаю, на сегодня Ане хватит переживаний. Что сказали врачи?

На всю квартиру разливается звук домофона.

— В лучшем случае гипс снимут через три недели, — отвечает за меня Миша, отправляясь встречать курьера.

— Бедная моя девочка. Моя Анечка!.. — мама ласково обнимает сзади, и я чувствую предательские слезы на глазах. — Матвей, ты говорил, у тебя есть знакомый травматолог?.. Может, запишем Аню к нему? Пусть посмотрит, хуже ведь точно будет.

— Конечно, запишем, — вздыхает отец, смягчаясь.

Спустя несколько часов, когда папа окончательно становится прежним и перед уходом крепко меня обнимает, а мама дает Мише тысячу указаний по присмотру за больной, мы снова остаемся одни.

— Тебе помочь раздеться? — спрашивает Авдеев без какого-либо намека.

— Нет, спасибо, — отчаянно краснею и поднимаюсь по лестнице.

— Если что — зови.

Захожу в спальню и смотрю на слегка неприбранную кровать. Делать все одной рукой медленнее и сложнее, но я уже начинаю привыкать.

Сначала иду в ванную, открываю дверцу шкафчика. Первая задача — ухитриться открутить колпачок зубной пасты. Все-таки смех пробирается сквозь тонкую пелену раздражения — раньше я никогда не думала, что снять колпачок может быть такой эпопеей. Держа щетку во рту, свободной рукой пытаюсь заправить волосы за ухо. Наконец, споласкиваю рот, стараясь не разлить воду вокруг.

Когда возвращаюсь в комнату, переодеваюсь в пижаму — это, пожалуй, самое трудное. Каждое движение требует концентрации, чтобы не задеть загипсованную руку. Протискиваю ее в свободный рукав и еще минут десять ловлю второй, уже здоровой рукой.

Дальше — самое страшное. Пуговицы. Застегнув всего три, вздыхаю с облегчением.

Подхожу к кровати и, осторожно усевшись, поднимаю ноги на матрас. Кажется, я начинаю замечать некое спокойствие в этой принудительной медлительности.

— Все в порядке? — заглядывает Миша.

— Да, спасибо, — тихо отвечаю.

— Жалко, что в порядке…

— Почему?

— Хотел увидеть твои трусики, — пошло шутит.

— Дурак, Авдеев, — усмехаюсь.

Молча наблюдаю, как он проходит в комнату, совершенно забыв об установленных правилах: в джинсах и без футболки. В полумраке почти не видно его лица, но я уверена, что Миша улыбается.

Это заставляет улыбнуться и меня.

День сегодня выдался ужасный.

Сначала неудача на соревнованиях, травма, больница, потом сложный разговор с родителями.

Медленно отодвигаюсь, потому что Авдеев усаживается рядом и упирает локти в широко разведенные колени.

— Сильно болит? — кивает на руку.

Закрыв глаза, прислушиваюсь к своему дыханию. Запястье ноет, но это уже стало фоном.

— Совсем немного. Пока таблетка еще действует, думаю, ночью будет хуже.

— М-да… — тянет он, всматриваясь в мое лицо. — Хочешь, открою свой секрет? На мне все как на собаке заживает.

— Давай.

Он поднимается и выходит из комнаты, а уже через полминуты появляется, держа в руках стеганное, разноцветное одеяло.

— Вот мой секрет. — Расправляет его в воздухе и укрывает меня.

— Что это?

— Одеяло. Волшебное!..

— Волшебное?.. — смеюсь заливисто. — Авдеев…

— Не смейся, блин, — ворчит он, стараясь подоткнуть одеяло под меня. — Мне его Роза подарила еще в восемь лет, после первой серьезной травмы. Оно правда волшебное, когда им укрываешься, боли практически не ощущаешь. Просто почувствуй сама.

Я прикрываю глаза и сосредотачиваюсь на теплоте, разливающейся по телу. Хорошо становится!..

— Не болит, — шепчу кивая.

— Я же говорил!

Он нависает надо мной, и в носу становится снова слишком много аромата его туалетной воды и запаха кожи. Жесткие губы касаются… моего лба, а я здоровой ладонью сжимаю твердое плечо.

Пф…

— Спокойной ночи, Ань.

— Миша, — окликаю его, в очередной раз чувствуя, как я четыре года скучала по этому имени.

Миша — что-то теплое, родное.

То, что всегда внутри.

То, из чего состоит мое сердце.

Майк — чужое, энхаэловское. Пусть там и останется.

— Спасибо. За волшебное одеяло и… вообще за все.