33. Марина

Отписавшись в такси всем, кто мне успел за это время позвонить, домой я заползаю уже в полном коматозе, разморенная духотой в прогретой, наполненной назойливыми запахами сигарет, сальностью и дешевого парфюма машине.

Нет сил даже нормально раздеться — снимаю лишь верхнюю одежду и, как была, падаю на застеленную кровать, вслепую нащупывая пушистый плед, валяющийся на покрывале.

Почти сразу проваливаюсь в вязкий, болезненный сон.

И снится дурь какая-то — неясная, обрывочная, вся построенная на ощущении тревоги и липкого страха.

Будто организм только сейчас позволил себе по-настоящему запаниковать.

И все, что копилось внутри и не могло вылиться в самой стрессовой ситуации, теперь, когда мне уже ничего не угрожало, решило всплыть наружу.

Во сне мне казалось, что я мокрая от собственного пота, обессиленная, задыхающаяся, беспомощная, а прозвенел будильник, больно резонируя в висках, и я с трудом открываю странно сухие тяжелые веки и провожу ладонью по горящему лбу.

Сажусь на кровати, ощущая дурноту. Смотрю на часы, сдерживая неприятное тошнотворное чувство. Уже восемь, надо в редакцию…

Пошатнувшись, на слабых ногах встаю. На автомате бреду к террариуму с Кузей, своим гекконом. Он демонстративно смежает веки, завидев меня, и отворачивается. Обиделся, что ушла надолго. Он вообще у меня характерный парень.

— Кузенька, не специально я, — воркую с главным норовистым мужиком в моей квартире, скармливая ему самого большого кузнечика из банки, — Меня там один плохой дяденька задержал…

И когда произношу это вслух, в горле моментально ком образуется, сухой и крупный. Воспоминания накатывают. Но какие-то тяжелые, мутные. Как и мысли в моей голове..

Ползу в ванную. Умываюсь. И снова прикладываю ко лбу ладонь. Нет, что-то не так. Знобит до того, что все волоски дыбом. И вроде бы и душно, что не вздохнуть, а конечностям холодно.

Ну нет…Только этого не хватало!

Тридцатое декабря на дворе. Не хватало только свалиться в праздники…Да и у меня вообще-то билет на новогоднюю ночь в клуб стоимостью с треть моей зарплаты уже куплен.

Чё-ё-ёрт!

Но градусник был неумолим, показав за тридцать девять.

Наверно, телу было просто необходимо выжечь внутренним огнем всё произошедшее. И плевать моему измотанному организму, что послезавтра Новый год, а в шкафу висит новое платье, которое я теперь непонятно когда надену.

* * *

— Вячеслав Арнольдович, здравствуйте, — слабо сиплю в трубку, запивая каждое слово не утренним кофе, а найденным в аптечке просроченным терафлю.

— О, шпионка наша, — без энтузиазма.

Я бы напряглась, если бы не чувствовала себя так паршиво.

— Да, я как раз по этому поводу…Вы же уже знаете, что я все-таки поехала?

— Уже знаю, — таким тоном, что я почти вижу, как он поджимает и без того неприлично тонкие губы.

— М…Там была прослушка, всё должно быть записано у Коли Пау. Возможно, мы сможем это использовать…

— Не сможем, — отрезает раздраженно Колымов.

— Почему?

— Потому что, Мариночка, — с едким сарказмом, — Я только что от полковника ФСБ Кириллова, знаешь такого?

— Да… — несмотря на жар, я холодею, в миг представляя детали этого знакомства.

И фантазия не подводит — всё примерно так и есть, как нарисовал мой воспаленный мозг.

— Ну я рад за тебя, — Арнольдович начинает повышать голос, как бывает с ним только в минуты сильного душевного волнения, — А за себя не очень! Два часа допросов с семи утра!

— Извините, — бормочу убито.

Долгий вздох. Пауза.

— Ты почему не на работе? Жду тут. Поговорим, — почти меланхолично.

— Я заболела…

— Ты издеваешься? — опять громко.

— Нет, тридцать девять и три, — жмурюсь, коря себя за то, что не сфотографировала.

— Ну ты… — опять страдальческий вздох, — Больничный жду!

— Конечно!

Пауза.

— Правда что ли заболела? — уже отеческим тоном.

Вячеслав Арнольдович — он на самом деле хороший.

— Да, — каюсь.

— Лечись! — приказывает, сдаваясь. И более мирно, — Записи все есть, Марин. Но их фейсы изъяли. Пришили к делу. Пока идёт их активное расследование, нам, понятно, ничего делать нельзя. Мне очень популярно объяснили…Сказали, минимум, месяц, но сама понимаешь…Где месяц, там год…Надо с этой темы соскакивать. Каши не сваришь — проблемы будут.

— Да у нас же всё готово почти! Ну как так! — я чуть не плачу. Обидно! — Ну хоть около подсветить!

— Пока стоп, — вздыхает Колымов, — Сказали “полный запрет”.

Молчим.

— Простите, Вячеслав Арнольдович, — всхлипываю, не выдерживая. Обида душит. Всё зря!

— Да что там… — бормочет, — Я успел послушать ночью, кстати, Марин, всё четко, передача — бомба будет. Только теперь непонятно когда…

— Наверно никогда… — сиплю.

— Да нет. Сказали — отдадут, когда огласка нужна будет. Но когда это будет…Сама понимаешь…В общем…Давай, лечись…Но справку жду!

Отрубает вызов.

Сползаю по стенке. Мне так плохо. Физически и морально.

Всё зря. Всё зря. Всё зря.