Глава 15. Сокрушенный

Формально любое слово Киллиана считалось приказом – но он так и не дополнил этим уточнением слова «езжайте домой и выспитесь», и потому Пейдж решилась им не следовать. Конечно, предложение отдохнуть звучало заманчиво, вот только черта с два она сможет уснуть, не выяснив правды. И потому поехала она не на Роуд-стрит, а в Нижний квартал.

Старый родительский дом под давно прохудившейся крышей на самом деле был чересчур дорог в содержании для них с Гейлом, даже когда его жена Дженна работала на ткацкой фабрике, а не возилась с ребенком. Но расстаться с этими стенами у Эвансов никак не хватало сил: слишком много воспоминаний о счастливом детстве осталось в каждом кирпичике, скрипучих половицах и закопченной печи, на которой сейчас весело булькала кастрюля с супом.

– Не понимаю, как все это вообще могло произойти, – в который раз за время визита золовки пробормотала Дженна, одной рукой мешая свое варево, а второй утирая пот с высокого лба, к которому прилипли черные волосы. – Гейл не пришел с работы, я всю ночь не спала, ждала… А с утра вваливаются эти полисмены… О боже, Сью, не трогай кошачью еду!

Бросив ложку, она подскочила к малышке, которая с любопытством тянулась к стоявшей в углу кухни кошачьей миске с остатками каши. Взяв протестующе вопящую дочь на руки, Дженна тяжело выдохнула, и Пейдж с готовностью предложила:

– Давай ее мне. Я могу посидеть тут еще немного. – Она протянула руки и приняла племянницу, усадила ее на колени и мимоходом чмокнула в кучерявую макушку. – Я принесла печенье. Хочешь, разомнем его в молоке? Будет вкусно, – пообещала Пейдж.

Сью с готовностью застучала ладошкой по столу:

– Та-та-та!

Дома все казалось пугающе обычным. Будто и не было никаких трех недель рабства: та же старенькая кухонька с обшарпанной мебелью, та же суетящаяся Дженна, не знающая, как успеть и за годовалой непоседой, и за домашними делами. Тот же аппетитный запах горячего варева и вылизывающийся на подоконнике рыжий кот – Сэр Джонсон. Только тревога, пронизывающая воздух, была чуждой и неправильной.

– Спасибо, – от души поблагодарила Дженна, когда Пейдж заняла Сью, показав, как крошить печенье в кружку с молоком. – Если то, что ты рассказала, правда… Я представления не имею, как мы будем жить без Гейла. Разве только искать няню, и как можно скорее, но кто согласится за наши гроши… Придется срочно проситься обратно на фабрику, брать ночные смены. А Сью еще так слаба, мы только-только пошли на поправку. Не говоря уже о том, что Гейл… О господи.

Она прикрыла веки, будто собираясь с силами, и тут же шустро вернулась к готовке, добавив овощей в суп. Пейдж поняла, что пыталась сказать невестка: она все-таки любила мужа, и смириться с его заключением будет трудно, и дело не только в обеспечении семьи. Но в то же время Дженна оставалась хорошей матерью – достаточно сильной женщиной – и позволить себе рыдать на глазах у ребенка не могла.

Не хотелось спрашивать у нее сейчас, однако нестыковка в показаниях брата сильно скребла изнутри всю дорогу. Пейдж отмахивалась от навязчивого чувства – мало ли, инспектор Уайт мог что-то перепутать или не так понять, – но мысль, что Гейл мог быть не до конца честен, давила виски. Лишь бы неприятную деталь не заметил сам Киллиан. Хотя, зная его педантичность, наверняка уловил несоответствие и без официальных протоколов.

– Дженна, я в любом случае буду на стороне Гейла, – осторожно начала Пейдж, не глядя на невестку и продолжая помогать Сью разламывать на кусочки печенье. – И верю ему. И все же лично мне, не для показаний прокурору, ты можешь сказать – почему на заводе его назвали зачинщиком забастовки, хотя он уверяет, что пытался остановить ее, договорившись с мистером Хоббсом?

Рука Дженны, помешивающая суп, замерла над кастрюлей.

– А я говорила. Говорила, что добром его махинации не кончатся…

– Махинации?

– Он уже провернул такое один раз, – хмуро поджала губы Дженна. – Сначала подбивает людей на забастовку. А потом идет к директору и предлагает сделку: утихомирить народ за прибавку к жалованью. Только сейчас он собирался выбить должность оператора на новый конвейер, потому что попадал в списки на увольнение…

Пейдж мысленно чертыхнулась, не позволяя себе лишних эмоций рядом с ребенком. Понятно, почему братец решил о таком умолчать: это железный мотив для убийства Хоббса. Не договорились, поругались – и дело кончилось поножовщиной. Так решил бы любой прокурор и не стал бы даже слушать иных версий.

Решит ли так Киллиан? Начнет ли копать в этом направлении? Нет, это не тот человек, которого можно обмануть. Вдобавок он знает, сколько всего кроется за этим убийством… Но вдруг оно действительно не связано с делом о контрабанде? Вдруг и впрямь – не Гейл, так другой рабочий? Своими не лучшими управленческими решениями Хоббс наверняка нажил немало врагов и без всякого паленого виски на складе.

Окончательно погрузившись в невеселые раздумья и построение версий, остаток визита Пейдж едва ли проронила десяток слов. Поиграла со Сью, поела в компании Дженны и успела вернуться на Роуд-стрит на автобусе, как раз когда закатные лучи окрасили небо в розовато-алый.

Предположений о виновнике – или заказчике – убийства становилось уже совсем нескончаемое количество, особенно когда до Пейдж, пока она принимала душ, дошло, что отныне у Лиги единственный хозяин, Джерри Лайленд, он же владелец арены. Возможно, это он и решился под шумок устранить других членов высокой тройки? В его распоряжении лучшие гладиаторы города…

Однако было ясно, что сегодня обсудить это не с кем. Киллиан теперь считает ее предвзятой и не станет говорить о деле открыто. А спрашивается, чего он ожидал от нее – что она позволит молча повесить на брата всех собак и отправить на виселицу? Нет, этого Пейдж не собиралась допускать никоим образом. После завтрашнего предварительного слушания нужно будет как можно скорее нанять сносного адвоката. Если уж ей не собирался помогать прокурор, найдет союзника на другой стороне.

Пейдж уже облачилась было в ночную сорочку и халат и собиралась лечь в постель, как с досадой вспомнила об абсурдном приказе спать не в своей комнате. Меньше всего ей сейчас хотелось чувствовать на своей шкуре недоверие Киллиана. Хотя глупо отрицать – за эти недели она настолько привыкла всегда быть рядом с ним, что успела за полдня соскучиться по его глубокому голосу. Вот же идиотка.

Одолеваемая сомнениями по поводу собственных действий, Пейдж все-таки прошла к спальне хозяина и осторожно постучала в дверь.

– Войдите, – отозвался ей Киллиан словно между делом.

Решительно вдохнув, она преодолела порог комнаты и как можно более официозным тоном поинтересовалась, глядя исключительно прямо перед собой и не пытаясь увидеть господина:

– Добрый вечер, сэр. Приказ спать тут все еще актуален или я могу идти к себе?

– Актуален. – Его бормотание дополнилось легким шорохом бумаг. – Но с уточнением. Ни слова о вашем лживом брате.

«Лживом, – тревожно мелькнуло у Пейдж, и она нервно вздохнула. – Конечно, он уже опросил людей с завода и докопался до всего сам». Но вслух она лишь коротко обронила:

– Я вообще не собиралась разговаривать. – И Пейдж с достоинством вздернула подбородок.

Ей все-таки пришлось оглядеться и заметить Киллиана, уже занявшего излюбленную половину кровати. На нем была пижама и очки, и под светом лампы на прикроватной тумбе он полусидя изучал какие-то документы. Наверняка готовился к завтрашнему слушанию. И пусть соблазн заглянуть в эти бумаги был велик, Пейдж не выдала ни капли интереса.

Изобразив крайнюю степень безразличия, она прошла к кровати, смело улеглась на свободной половине и даже укрылась пледом. Отвернувшись от сидевшего в очевидном шоке от ее беспардонности Киллиана, она закрыла глаза, всеми силами изображая сон. Конечно, если бы он был хотя бы теоретически возможен в окружении запахов сандала, травяного мыла и остывшего где-то на письменном столе кофе. В четком ощущении этой волнующей до мурашек близости и соблазне скользнуть с ним под одно одеяло, пропитаться одним теплом.

Киллиан понемногу вышел из ступора и тихо усмехнулся этому воинственному настрою помощницы. Судя по дальнейшим звукам, он отложил на тумбу документы, щелкнул футляром с очками и переключателем лампы. С легким хрустом накрахмаленного пододеяльника лег на бок – даже не видя, Пейдж могла поклясться, что он в точности скопировал ее позу, повернувшись к ней спиной. Ни слова и практически ни звука, одно лишь его глубокое дыхание, а ей хватало, чтобы сердце тревожно билось о ребра и лопатки сводило от напряжения.

Она думала, что уснуть будет невозможно, но недооценила степень собственной усталости. Все-таки прошлая ночь была бессонной. Хватило пары минут блаженной тишины и лежачего положения, чтобы разум захватили беспорядочные сновидения. Алые канты судейской мантии превращались в реки крови, над которыми рыдала Дженна. Гремел кандалами Гейл, медленно шагая к эшафоту. Палач в черном капюшоне вдруг начал его методично, хладнокровно избивать, вырывая из жертвы сиплые стоны. Удар в солнечное сплетение, хрип… Слишком настоящий.

Вздрогнув всем телом, Пейдж распахнула веки. В слабом желтом свете торшера она не сразу сориентировалась в пространстве, и лишь новый шорох за спиной, дополнившийся низким гортанным звуком боли, помог осознать происходящее.

Пейдж повернулась и увидела вполне ожидаемую и знакомую картину. Разве что самое начало приступа: Киллиана еще не выгибало дугой, но испарина уже покрыла лоб мелкими жемчужинами пота, и он слабо стонал сквозь зубы. Лежал он на спине, комкая одеяло и сжимая ткань в кулаках.

Задержав дыхание, Пейдж несмело подтянулась поближе. Положила левую руку на подушку поверх его головы, а правой осторожно погладила по виску кончиками пальцев, будто смахивая надоедливых насекомых, впившихся в его разум. Сегодня сосредоточиться на колыбельной для него было сложнее: еще ярко пестрели перед глазами образы с отчаявшимся братом. И все же она нашла в глубине души эти тонкие, нежные ноты:

– Ир бен йохидл Иделе… Вигт зи кесейдер…

И вдруг Пейдж застыла, прервав пение. Рассматривая в полумраке этот профиль с острыми чертами и изгиб тонких обветренных губ, слыша тяжелое прерывистое дыхание Киллиана и чувствуя под ладонью его ледяной пот, Пейдж неожиданно четко осознала настоящую причину приступов.

Семь лет одиночества. Он вспоминал Шарлотту не из-за чувств к ней, а потому что она – последнее воспоминание о времени, когда он был не один. Семь лет он делал из себя машину, которой не нужны ни благодарности, ни чувства, ни близкие, ни друзья. Это страх. Отчаянный, животный, первобытный страх новой боли…

Бесконечно сильный человек прятался ото всех в панцирь, чтобы снова не получить пулю в спину, не увидеть своими глазами, как самый близкий друг уходит, пока ты истекаешь кровью. Вот только под этим панцирем ему до ужаса одиноко.

И вместо песни Пейдж устало уронила голову на подушку прямо над его плечом, чтобы безнадежно прошептать, продолжая гладить его по всклокоченным волосам и ниже, невесомо вдоль линии скул:

– Ты не один, Киллиан. Хватит прятаться и бояться… Ты можешь спать спокойно, потому что ты не один. Я здесь и никуда не уйду… и дело вовсе не в дурацком контракте. Я не предам не потому, что так написано на бумаге, а потому что люблю тебя. Безусловно и искренне, хотя ты бы сказал – наивно и по-детски… Доверься мне и спи. Я с тобой…

Она знала, что он не услышит, – да и вряд ли для него прозвучало что-то новое. Зато ей самой стало много легче дышать, когда она произнесла все вслух. И то ли какие-то из спонтанных слов добрались до подсознания Киллиана, то ли помогал уже сам ее голос, на который его тело реагировало рефлекторно… Пейдж даже не удивилась, когда его последний тихий стон плавно перетек в привычную потребность ухватиться за нее. Почувствовать, что она не врала и он впрямь не одинок.

Киллиан повернулся на бок лицом к ней, так и не проснувшись. Слепо сгреб ее в охапку и уткнулся носом в изгиб шеи, окатив кожу жарким дыханием. Пейдж слишком вымоталась и слишком хотела спать, чтобы отстраниться хоть на дюйм. Наоборот, с волнительным трепетом приобняла его в ответ за плечи. Задавила слабую улыбку, когда ощутила, как мелкая дрожь его боли понемногу затихла в зародыше, сегодня так и не развившись в полноценный приступ. И спустя три ровных синхронных вдоха в его крепких, уверенно сжавших ее тело руках она провалилась в черную яму сна без единой пестрой картинки.

По-разному Пейдж доводилось начинать утро: со звона будильника, с детского вопля, с топота опаздывающего на работу Гейла и плача отца, когда он ненадолго приходил в себя и осознавал свою беспомощность. Но ни разу – с такого четкого ощущения чужого взгляда на себе.

Робко приподняв тяжелые веки, в пробивающемся через плотные шторы утреннем свете она встретилась с полными откровенного ужаса карими глазами. Пришло понимание ситуации – и ее щеки моментально окрасило в пунцовый: похоже, вся ночь так и прошла в непозволительно тесном контакте тел, и все еще обвивающая талию рука Киллиана тому доказательство. А ее ладонь мирно покоилась на его плече, словно так и надо. Она не знала, как давно он проснулся, но, судя по еще не прошедшему шоку на его бледном лице, – буквально только что.

Черт. Что-то надо было сказать… Да что тут скажешь? Нет, надо хотя бы отодвинуться уже, черт побери. А даже кончиком пальца шевелить не хотелось. Просто лежать рядом, в окружении этого тепла и мужского древесного запаха, смотреть в глубину растерянных темных глаз и видеть, как медленно и верно потрясение в них сменяется на принятие… В спокойствие золотистой охры у зрачка. Может быть, даже самую каплю – в восхищение.

Без всякого сомнения, в этот момент стрелка часов остановилась, а если бы речь шла о песочных – крупинки повисли бы в воздухе. Невесомая магия впитывалась в поры вместе с теплом мужской ладони на талии, и слои ткани не были тому помехой. У Пейдж запершило в горле от мысли, что достаточно чуть-чуть податься вперед, чтобы их губы соприкоснулись. Воспоминание об их вкусе, жадности и терпкости обожгло изнутри, защекотало нёбо. Заставило плотнее свести бедра.

Пейдж ни разу в жизни не просыпалась в постели с мужчиной, и все же ей казалось, что это происходит несколько иначе. Потому как в следующий миг Киллиан наконец-то моргнул и неуклюже, торопливо убрал руку, словно пальцам стало слишком горячо.

– Мы опоздаем. Похоже, проспали к черту, – пробормотал он глухо, прежде чем отвернуться и резко сесть на кровати.

Наклонил голову, сжимая переносицу, и Пейдж не удержала разочарованного вздоха. Скорее Антарктида растает, чем Киллиан Лэйк проявит хоть какие-то искренние чувства, которые наверняка у него возникли. Когда ты в Риме… вводи туда войска и захвати эту чертову империю.

– Надеюсь, теперь вы верите, что желание телесного контакта исходит вовсе не от меня? – невинно поинтересовалась Пейдж, покидая постель вслед за ним и приглаживая растрепанные волосы.

Киллиан глянул на нее через плечо, и вид у него был совершенно обескураженный. Легкую улыбку задавить не получилось: и коронного обвинителя можно выбить из равновесия. Однако он очень быстро собрался, выпрямил спину и встал на ноги.

– Похоже, я должен принести извинения? – отупляюще холодно спросил он, моментально выветривая из комнаты все намеки на веселье.

– О боже, даже не начинайте, – фыркнула на это заявление Пейдж, устремляясь к выходу босиком, напрочь забыв про тапочки. – Слушание назначено на девять утра, нам действительно лучше пошевеливаться.

Так и оставив господина в ступоре стоять посреди комнаты, она вылетела в коридор, оглушенная гулом крови в висках. Ладони пекло от желания просто схватить Киллиана за плечи и встряхнуть, чтобы он наконец вылетел из своей раковины, прекратил строить из себя стального монстра и позволил себе жить.

Они действительно опаздывали, так что времени не осталось ни на завтрак, ни на долгие водные процедуры, – поскорее одевшись в форменную черную юбку и белую блузку, Пейдж схватила сумочку и устремилась на улицу. К ее удивлению, сегодня она оказалась у машины первой, что позволило отдышаться и с удовольствием вдохнуть свежий утренний воздух.

В полные права вступила весна. Кусты азалии вдоль проезжей части покрылись зеленой молодой листвой, наливаясь розовыми бутонами. Спешили по своим делам прохожие на Роуд-стрит, и пригревало асфальт солнце. Но на душе у Пейдж скребли кошки, когтями больно цепляя легкие и не давая сделать полноценный вдох.

Кого нанять для защиты Гейла? Как вообще вытащить его из камеры, если за дело взялся сам коронный обвинитель третьего ранга? Если она что и усвоила достаточно четко в отношении Киллиана: виновные от него никогда не уходили. Но ведь Гейл не убийца…

Вместо тревог о брате мысли невольно уплыли совсем в иное русло. Наверное, виной тому был стойкий чужой аромат на коже, мужской, вызывающий томящее чувство в животе. Мимо Пейдж пробежала незнакомая пожилая дама с собачкой на поводке, скользнув взглядом по ее лицу, что моментально смутило до красноты щек. Казалось, теперь у нее на лбу написано, где она провела ночь, и любой прохожий видит это объявление, будто оно начертано красными буквами.

Глупости, конечно. Но когда из дома вышел сам неизменно-безупречный Киллиан с начищенной тростью и приглаженными гелем волосами, тугой комок встал в горле. На нем был темно-синий пиджак, сразу напомнивший о прокурорском кителе, и это показалось дурным знаком: слишком строго. Атласный однотонный галстук затянут под горло… как он дышал-то вообще?

Готовился. Готовился стать палачом для ее брата и всеми силами держал неприступный вид. Эта мысль окончательно лишила малейших надежд на снисхождение, и Пейдж молча села в машину вслед за господином, не ответив на его короткий кивок. Впрочем, он и сам как будто испытывал крайнюю неловкость, за всю дорогу не проронив ни слова. Напряженно цеплялся за руль, несколько раз с силой сжав его в аристократичных пальцах. Прищурившись, преувеличенно внимательно смотрел перед собой и вел автомобиль до педантичного аккуратно, будто это невероятно важное занятие. Что угодно, лишь бы не обращать внимания на пассажирку.

И когда «малютка остин» все-таки остановился, а Пейдж уже потянулась было к ручке, чтобы выйти и наконец-то нормально вдохнуть без этой духоты, за ее предплечье ухватилась ладонь, настолько холодная, что чувствовалось даже через плащ.

– Минуту, мисс Эванс.

Она покорно села обратно, глядя исключительно на мыски туфель. От его касания по коже пробежали мурашки и ворохом светлячков закружили в животе над останками растоптанной кувшинки.

– Слушаю, мистер Лэйк.

– Я не хочу, чтобы вы думали, будто мне… в радость то, что я должен сегодня сделать, – с усилием выдавил Киллиан, медленно и словно нехотя отпуская ее руку. – Мне очень жаль, что так сложились обстоятельства. Но выдвигать обвинение преступникам – моя работа.

– Ваша работа – наказание виновных, – нашла в себе силы взглянуть на него Пейдж и едва не задохнулась от того вихря, который кружил в его темной радужке: искреннее сожаление, даже… сочувствие? – Вы безупречный прокурор, я успела это узнать. Вы видите по глазам, виновен человек или нет. Даже если мой брат в чем-то солгал… Да, он не безгрешен. Но он не убийца, я это знаю наверняка, и вы – вы тоже прекрасно об этом осведомлены.

В салоне повисла неудобная, колючая пауза. Киллиан так и не прервал их тягучий зрительный контакт, словно пытался что-то найти на дне ее глаз, как в каком-то из своих подсудимых. Вот только Пейдж выдержала это давление без труда, лишь крепче сжав зубы.

– Неважно, что думаю я, – тяжело вздохнул он. – Есть закон, есть порядок.

– Есть справедливость и правда, и вам ли не знать, как далеко они порой от закона.

– Вы снова думаете не головой, а одними лишь чувствами…

– А вам неплохо бы уже ими обзавестись, а не отрицать очевидное, даже когда спите с кем-то в одной постели.

Пейдж резко замолкла: тон разговора стал совсем уж непозволительным. Она пулей выскочила из салона, и теперь ее уже никто не останавливал. Но напряженно заигравшие желваки на скулах Киллиана успели подать предупреждающий сигнал, что она ходила по очень тонкой грани допустимого.

Грудь жгло: не верилось, что она сказала подобное вслух. За этой неосторожностью наверняка будет новая месть, новая ярая попытка доказать ей, что она заблуждается и что у господина к ней сугубо деловое отношение. И чтобы не оказаться под огнем его злости, Пейдж избрала самый постыдный путь: бегство.

Она действительно сбежала от него в Дом правосудия, на ходу поглядывая на наручные часы. Меньше двадцати минут до слушания – вполне адекватный промежуток времени, который девушка может провести в поисках уборной. От дела ее все равно отстранили, чем она и решила воспользоваться, даже не пытаясь зайти в кабинет прокурора. Однако и эта короткая передышка закончилась очень быстро, и пришлось подниматься на третий этаж, в малый зал суда, и занять одно из мест на пустующих скамьях.

На предварительное слушание не допускались ни родственники подсудимого или жертвы, ни лишние наблюдатели – да и занять весь процесс должен был не больше нескольких формальных минут, просто закрепив за задержанным статус обвиняемого. Пейдж уже доводилось бывать на нескольких таких заседаниях, но, конечно, когда речь шла о родном брате, она с куда большим интересом оглядела всех присутствующих.

Тот же флаг и герб над столом судьи – сегодня это должен был быть не Уэстбери, а более молодой и менее опытный Норман Фелпс. На скамьях для зрителей, помимо самой Пейдж, устроились только парочка давно примелькавшихся солисторов, которые просто посещали абсолютно все заседания ради практики, и незнакомый ей джентльмен с рыбьим лицом и глазами навыкате, гладко выбритый, в дорогом бархатном пиджаке стального оттенка. А вот увидев, кто составлял ему компанию, Пейдж опасливо поежилась и втянула голову в плечи.

Белобрысая макушка и густая светлая борода, широкие плечи бойца под простым черным костюмом: она сразу узнала профиль Тобиаса Мерсера. Или, вернее сказать, Барса, гладиатора Лиги. Значило ли его появление, что он выступал в роли охраны для непосредственного хозяина?

Пейдж внимательнее посмотрела на рыжеватого джентльмена-рыбу, который абсолютно невозмутимо ожидал начала процесса. Похоже, это и был пресловутый Джерри Лайленд, последний выживший из высокой тройки. Да уж, начнешь тут ходить в компании телохранителя, когда твоих друзей косят, как осенний урожай. Выходит, он все-таки боялся за свою жизнь, а значит, не имел к убийству Хоббса отношения?

Размышления пришлось прервать: с пробирающе знакомым стуком трости по паркету в зал вошел Киллиан в форменном кителе, держа под мышкой папку с делом. Он занял свое место, и сидевший напротив него скромный лысоватый барристер из предоставленных государством мелко затрясся, скрываясь за бумагами. Пейдж лишь досадливо вздохнула. Она и не надеялась, что от этого человека будет хоть какой-то толк. Найти адвоката, который согласится работать против Лэйка, в принципе будет непросто, а если учесть, что заплатить баснословных денег никто не сможет, как бы не пришлось и до полноценного суда мириться с такой формальной защитой. Не Верджина же звать, в самом деле? Но, может, он кого-то посоветует, если еще не покинул город… Нет, обращаться к этому подлецу – последнее дело.

Наконец в зал ввели Гейла, и Пейдж с силой сжала подол юбки в кулаках. Пока не названный обвиняемым, он не был переодет в серую форму с номером, но, похоже, с утра Дженна принесла ему чистую рубашку и брюки взамен испачканных кровью. Вид у брата был до крайности удрученный, он вовсе не поднимал головы, пока конвойные подводили его к стулу.

Пейдж попыталась поймать его взгляд, но безуспешно. Она мысленно выругалась: такое поведение будто кричало о вине и раскаянии, и сейчас оно было лишним. Пока еще можно не оправдываться, а отрицать малейшую причастность… Но вряд ли трясущийся государственный адвокат будет делать это за свое смешное жалованье.

– Всем встать! Судья Норман Фелпс, – привычно разнесся голос секретаря.

Пейдж покорно поднялась, приветствуя вошедшего через свою дверь энергичного судью средних лет в черной мантии и белом парике. Пользуясь заминкой, осторожно оценила настрой Киллиана, а тот без единой эмоции смотрел исключительно на Гейла, вынужденного поднять голову. Она вздрогнула: знакомый анализирующий взгляд. Будто решающий, скольких лет каторги он достоин. А может, и сразу просить виселицу?

Все присутствующие сели по указу секретаря. Зашуршали на трех столах бумаги, глухо брякнули кандалы.

– Слушается дело номер пятьсот тридцать восемь о предварительном заключении Гейла Эванса, подозреваемого в убийстве барона Чарли Хоббса. Сторону обвинения представляет…

Пейдж судорожно сглотнула, выпрямляя спину так сильно, словно к позвонкам прибили палку. Даже слышать свою фамилию в таком деле было невыносимо жутко.

– Слово предоставляется обвинению.

Киллиан поднялся, захватив внимание всех присутствующих. Раскрыл папку и через очки начал зачитывать известные факты:

– Шестого мая текущего года в районе десяти часов вечера в своем кабинете был убит…

Пейдж казалось, что с каждым прозвучавшим словом тело будто немело, а от кончиков пальцев вверх скользил холодок. Она не мигая смотрела на Киллиана, на блестящие пуговицы его безупречно начищенного кителя и даже не сразу заметила, насколько отстраненно звучала его речь.

«Был найден труп», «изъято одно из предполагаемых орудий убийства», «двенадцать ран, включая глазницы» вместо четкого, бескомпромиссного и знакомого по другим делам: «Гейл Эванс совершил двенадцать ударов вот этим ножом». В конце концов выступление обвинителя вовсе оборвалось на моменте, когда он озвучил показания двух охранников завода и вдруг с мягким хлопком закрыл папку.

Судья Фелпс вопросительно поднял бровь:

– Господин коронный обвинитель, у вас разве все?

Пейдж задержала дыхание, наблюдая за тем, как Киллиан неторопливо снял очки и отложил на стол. Он обвел взглядом зал суда, скользнул по полосам флага, по застывшему, белому как полотно лицу Гейла, а затем нашел ее. Остановился и замер на слишком долгое – а на деле не занявшее и доли секунды – мгновение, за которое ее сердце успело замереть, рухнуть в пятки и запуститься снова от той невероятной гаммы чувств, которые она увидела в обычно непроницаемо черных глазах.

Безнадежность. Смирение. Жажда и в то же время страх – она словно сама ощутила все это собственной кожей, и плечи свело от такого груза. Сокрушительное падение в пустоту, из которой уже не будет обратной дороги. Словно почва ушла из-под ног, оставив его барахтаться в воздухе без опоры и цепляться только за ее ответный, полный надежды взгляд. А затем строгий голос прокурора прогремел в зале суда как никогда твердо:

– Прокуратура отказывается выдвигать обвинения Гейлу Эвансу в связи с недостаточностью доказательств его причастности к преступлению.