Глава 10 · Личные вещи

Я сегодня никуда не бегу, сижу в своем кабинете, в Окружном суде. Ничего не делаю, а только ломаю голову, строю очередную версии самоубийства. Кажется, уже все перебрал, но соглашаться с несчастной любовью не хочется. Все-таки, покойному было не пятнадцать лет, и даже не семнадцать, а двадцать пять. К этому времени должен бы приобрести какой-никакой иммунитет.

Жду, когда мне принесут вещи покойного графа, обнаруженные на его теле. Виноградов записку с курьером прислал. А вдруг дадут зацепку?

С утра сделал единственное важное дело — отправил курьера на почту, чтобы тот отправил в Череповец мой фотографический портрет, на котором я заснят во всей красе — с новыми петлицами надворного советника, при орденах. Красавец! Портрет этот вывесят в помещении Череповецкой городской управы, в одном ряду с Почетными жителями города. В прежние времена постарался бы отмазаться, а тут нет, не вышло. Пришла официальная телеграмма за подписью Ивана Андреевича Милютина, где сообщалось, что Городская дума единогласно избрала коллежского асессора графа Чернавского-младшего почетным гражданином. Видимо, про повышение в чине еще не знают. Пришлось реагировать.

Понадобится художественный портрет — пусть ловят Прибылова, поят его водкой, он по фотке изобразит.

Оговорюсь — курьер, коль скоро он выполнял мое личное задание, а не служебное, получил двугривенный. До полного счастья следовало еще внести в кассу деньги за потраченное время, но не стану.

Уже проштудировал все газеты, в которых описывается гибель Карло дель Монте в надежде заполучить какую-нибудь информацию если не по причинам самоубийства, так хоть по его происхождению. Что за русская матушка у итальянского графа?

Разумеется, газеты самоубийству внимание уделили. Репортеры удивлялись такому необычному выбору — мол, у нас имеются высотные сооружения и попроще, зачем на Исаакий-то лезть? Отчего нарушил традицию спрыгнуть с моста? Непорядок. Репортеры выдвигали версии несчастной любви, но не могли назвать объект страсти. Намекали на некую даму высшего света, на какую-то Великую княгиню, не называя имен. Один щелкопер из «Петербургского листка» додумался до того, что объяснил причину смерти дель Монте его принадлежностью к карбонариям. Дескать — члены братства «угольщиков» были недовольны тем, что их представитель уехал в Россию и потребовали от него возвращения в Италию, чтобы тот приступил к своим непосредственным обязанностям — революционной деятельности. А дель Монте, не пожелав получить удар кинжалом от вчерашних товарищей, предпочел самоубиться сам.

А в чем разница — получить удар или самоубиться? Нет бы объяснили.

И, господи, какие карбонарии? Они самораспустились лет пятьдесят назад, а если кто-то остался в живых, доживают свой век среди виноградников и апельсиновых рощиц. И журналисты плоховато знают историю террористических сообществ, да еще и историю Италии. Подозреваю, что цензура специально пропустила упоминание о карбонариях, чтобы над газетчиками посмеялись. А ведь «Петербургский листок» — не самая плохая газета.

Нет, журналисты еще не те. Будь это чуть позже, отыскали бы и матушку, и квартиру, и любовницу Карло. А может, не слишком-то интересная фигура младший советник посольства? Ну, спрыгнул и спрыгнул, кому он нужен? Вот, если бы сам посол! А еще лучше — посланник Великобритании в Петербурге. Тут бы любопытнее было. И бритты бы ноту протеста заявили, да еще бы войной пригрозили. Вот такая бы информация кормила газетчиков недельки две, не меньше. А здесь?

Зато наши средства массовой информации много внимания уделили очередному провидцу, некому Нойманну, который, за скромное вознаграждение в десять рублей, обещает предсказать каждому желающему его собственную судьбу. Вон — мещанин Кустыхин поведал журналисту, что он побывал на приеме, и теперь обходит дальней дорогой все столичные стройки, потому что Нойманн предсказал, что ему на голову упадет кирпич.

Я бы, на месте «провидца» заказал иную статью — мол, мещанин не послушал провидца, вот тут-то на голову что-то и упало. Или — предупреждали, чтобы в этот вечер домой не возвращаться, потому что жена с любовником, так нет же, приперся, а теперь поместили в больницу, потому что любовник навалял, а жена сбежала.

Что-то не туда понесло. Мужья, любовники. Верно, из-за Карло.

Стук в дверь прервал размышления.

— Разрешите? Вещи покойничка вам принес, как заказывали.

О, кто ко мне пришел!

Вещи покойного графа мне принес сам господин Казначеев. Бумажник, деньги, часы с цепочкой, ключ и самое главное — письмо. Бегло сверил количество предметов в представленной описи, расписался в получении. Не в том дело, что я не верю, но во всем должен быть порядок.

Теперь это моя ответственность, а по минованию надобности все добро передам в посольство. Тоже, понятное дело, под расписку.

Потом все рассмотрю внимательнее, а пока нужно поздравить хорошего человека с прибавлением в семействе.

— Александр Алексеевич, сердечно рад вас поздравить с новорожденным, — пожал я руку отставному боцманмату. — Четыре парня — не шутка!

— Эх, Иван Александрович, а ведь я девку хотел, — вздохнул губернский секретарь, отвечая на мое рукопожатие. Пожав плечами, словно бы виновато, признался: — Я же с самого начала хотел, чтобы у меня девчонка родилась. Вот ведь, смешно, да? Кому-то парня не получается сотворить, а у меня четыре.

Почему же смешно? Мне самому хочется, чтобы первым ребенком, который у меня родится, станет девочка. И в том мире об этом мечтал, и в этом.Слава богу, что нас с Леночкой пока не донимают вопросом — мол, а когда? Но скоро, как я полагаю, начнут.

— Каждый раз своей Катюхе говорю: «Ты уж, милая моя, постарайся — а в следующий раз, девчонку роди», — развел руками Казначеев. — А она только смеется — мол, стараюсь, а тут раз — снова парень. Ох, Иван Александрович, — спохватился Казначеев, — а я-то вас не поздравил. Крест у вас новый, чин высокий, а самое главное — вы теперь Ваше Сиятельство.

— Только, уж вы-то меня Сиятельством не титулуйте, — отмахнулся я. — Мы с вами одно дело делаем, только по-разному. Без Сыскной полиции следователь не сдюжит. Мы с вами коллеги, я про то уже говорил.

— Да, Иван Александрович, просьба у меня к вам…

Губернский секретарь потупил глаза, словно бы не решаясь что-то сказать.

— Александр Алексеевич, если вам опять следователь нужен — скажите, — вздохнул я. — Что, опять Писарев в запой ушел?

Тут я не совсем прав. Следователь Каланчевской части Писарев в запой не уходит, потому как он из него никогда не выходит. Как хоть и жив-то до сих пор? Но жив, жалованье получает.

Сыскарям я разумеется помогу, главное «отмазку» для прокурора придумать — почему за плевенькое убийство или незамысловатый грабеж взялся следователь по важнейшим делам? Так ведь что-нибудь да придумаю. А если не сам, так Бобрищева-Пушкина попрошу. Мой непосредственный начальник литератор, сочинит для вышестоящих.

Как оказалось, дело было в другом.

— Я, Иван Александрович, хотел вас попросить мне честь оказать, — начал губернский секретарь, но опять застеснялся.

Что-то не так с нашим сыщиком. Если по службе, он бы темнить не стал. Что за честь? А, догадался.

— Неужели хотите меня в восприемники для сына позвать? — улыбнулся я.

— Совершенно верно, — подтвердил Казначеев. — Хочу, да жена говорит — неудобно как-то. Кто мы, а кто граф Чернавский? Когда твой следователь просто коллежским асессором был, еще бы ладно, может, и согласился бы. И то — сынок товарища министра, да к губернскому секретарю? А тут надворный советник, да и целый граф! Давай кого-нибудь попроще зови, а не то граф откажется, неудобно будет.

— Ну, Александр Алексеевич, даже не сомневайтесь и не тушуйтесь, приду, — успокоил я сыщика.

— Я ведь, Иван Александрович, если уж совсем честно, перед женой похвалиться хочу — вот, дескать, с кем я вожусь.

— Перед женой похвалиться — первое дело, — с пониманием кивнул я. — Передайте, что Чернавский сказал — для него это честь. Даже если совсем худо со временем будет — прибегу, не подведу вас перед женой.

Я Александра Алексеевича понимаю. Сам такой. Мне перед кем хвастать своими чинами и крестами? Главное, перед Леной, да перед родителями да перед Анькой с Полинкой, а остальные обойдутся. Ведь только твои родные порадуются за тебя с чистой совестью, и без зависти. А жена Казначеева мне уже заранее симпатична. Вишь, улыбается, и четвертого пацана рожает.

Казначеев, опять со смущением, сказал:

— А у меня сынок — Фимка, Ефим, то есть, он в гимназии учится, все просит, чтобы я его с Чернавским познакомил. Он же у меня газеты читает, рассказы всякие. Говорит — станет хвастаться, что самого Чернаского в лицо видел. Он уже как-то ныл — мол, тятенька, ты скажи, когда с Иваном Александровичем поедешь убийство раскрывать? Мол, я бы прибежал, да хоть одним глазком глянул.

— Не надо мальчишку на убийства таскать, в храме познакомимся, пусть смотрит, сколько душе угодно, — усмехнулся я. — Мы с ним потом даже чайку попьем. Только не вздумайте с женой стол роскошный накрывать. Все самое простое.

Хотел сказать, что я человек простой. Иной даже слишком. Но не поймет сыскарь. Решит, что кокетничаю.

Не скажу, что так уж рвусь стоять два часа в церкви, с младенцем у купели, а потом еще в гости идти, отсидеть там какое-то время, но все равно, приятно, если зовут. Глянуть только — остались ли у меня лобанчики, или золотые червонцы, а нет — придется либо в банк заскочить, либо у Аньки попросить. У нее наверняка имеется запасец. Еще вместе с червонцем серебряную ложечку прикупить. Не забыть бы, а иначе придется из дома брать. Заимствовать, скажем так, фамильное серебро. Наверняка есть что-то такое, что не жалко. Нет, так нельзя. Прямо сегодня дам поручение Степану, чтобы сходил и купил набор серебряных ложечек.

Сколько у меня крестников? Трое? Ну, теперь пусть четвертый будет.

— Спасибо огромное, — обрадовался Казначеев. — Я тогда вечером Катюху порадую, а уж она потом скажет — на какой день крестины назначат.

— Только, попросите своего Ефима, чтобы он товарищам по гимназии не говорил, что Чернавский у вас теперь кумом станет, — попросил я. — А иначе…

— Ни в коем разе. Я вообще только жене скажу, кто крестным станет.

Александр Алексеевич понимающе улыбнулся. Ежели Чернавский такая известная персона среди гимназистов, так они же все в храм ломанутся. А если они тоже считают, что Чернавский и Максимов одно лицо, быть беде. Храм-то устоит, а вот меня затопчут.

Кажется, вступительная часть завершена, пора к делу. Конечно, привлекать лучшего сыщика Санкт-Петербурга, по сути — начальника отделения уголовного розыска, для такого дела, как выяснение обстоятельств самоубийства молодого дипломата нерационально, но что поделать? Вон, меня же привлекли.

— Я, Александр Алексеевич, хочу попросить, чтобы вы квартирку мне отыскали, которую итальянец снимал, — попросил я. — В посольстве мне только улицу назвали — Бородинская, но мне по полицейским участкам недосуг бегать, а вы кого-нибудь из своих людей пошлите. Еще, по мере возможности…

Я призадумался, пытаясь сформулировать свои мысли.

— Так вот, по мере возможностей, попытайтесь узнать — не было ли у итальянца этого каких-нибудь карточных долгов, проигрышей? Конечно, у меня главная версия, что Карло с собора спрыгнул из-за несчастной любви, но кто его знает? Люди по разным причинам с собой кончают. А вдруг он кому-то должен остался?

Казначеев покивал. Он меня старше почти в два раза, соответственно, жизненного опыта больше, чем у меня.

— Было у нас такое, еще в ту пору, когда я на корабле ходил, — хмыкнул отставной боцманмат. — Мичман один, не стану фамилию называть, двадцать тысяч продул, а чем отдавать? Ушел на корму, да и застрелился. В холст его закатали, увязали, груз привесили, да за борт спустили. Батюшка, как командир не уговаривал, заупокойную молитву не стал читать. А родственникам-то каково? И не соврать, что от болезни помер.

И опять резанула память о трех офицерах, похороненных на Череповецком кладбище. Отгоняя мысли, спросил:

— А что, на судне разрешено в карты играть?

Если мне память не изменяет, еще с петровских времен азартные игры — хоть карты, хоть кости, на судах категорически запрещены как раз по причине возможных ссор. На берегу — как хошь, а в море — ни-ни.

А Казначеев пояснил:

— Так карты запрещены, но в кают-компании другие игры имеются. Шашки там, шахматы. Скучно господам офицерам в плавании, вот и развлекаются, как умеют. Мичманец в шахматы с другим мичманом играл, по сотне рублей ставили. Вот, доигрался.

Не слышал такого, чтобы в шашки или в шахматы на деньги играли. Но сам же все время говорю — в этой жизни ничему удивляться не стоит, в ней все бывает. Еще раз зарок дам — ни в какие азартные игры играть не стану. И не в азартные тоже. Все равно проигрываю.

— Поспрашивать-то поспрашиваем, но не уверен — отыщем ли следы. Все-таки, у нас народ другой — извозчики всякие, мастеровые, чиновники мелкие. А тут итальянец, да еще секретарь посольства. Вряд ли он по простым кабакам ходил.

Казначеев ушел, а я принялся рассматривать вещи самоубийцы. Бумажник из тонкой кожи, а в нем и на самом деле сорок рублей. А где мелочь? В отделении для мелочи ее нет. Городовой говорил, что там серебро лежало.

В принципе, серебрушки исчезли, это ерунда. А то, что бумажки остались на месте, меня удивило. Думал, что пропадут, а где искать концы неизвестно.

Визитки только покойного хозяина, неинтересно.

Ключ от квартиры, в которой Карло обитал. Еще нам саму квартиру отыскивать. Впрочем, ключ может оказаться от совершенно другого замка. Допустим, от квартиры любовницы.

А вот часы оказались не золотыми, как сказал городовой, а позолоченными. А в описи они как обозначены? А в описи просто — «часы с цепочкой». Ну, коли просто, так мы ответственности не несем.

Теперь предсмертная записка. Нет, целое письмо.

'Если вы читаете это письмо, значит, меня нет на этом свете. Думаю, что так будет лучше для всех. Эту участь я выбрал добровольно, прошу никого в смерти моей не винить.

Я не выбирал для себя жизнь, я ее не просил, мне ее подарили свыше, но над своей собственной смертью я властен. Прошу меня простить, если кого-то обидел своим уходом'.

Странная посмертная записка. Во-первых странно, что она написана на русском языке, а не на итальянском. Логичней бы было писать на родном. Ладно, допускаю, что Карло все-таки понимал, что письмо станет читать русская полиция. Во-вторых, сложилось впечатление, что итальянец писал эту записку под чью-то диктовку. Причем, диктовал ему тот, для кого русский язык считается родным. Вот, убей меня бог, не поверю, что итальянец так гладко сумеет сконструировать свою фразы на чужом языке. Да, у покойного мать была русской, но он почти всю жизнь провел в Италии и думал, наверняка на итальянском.

Еще странно, что текст какой-то безликий. Вон, то ли дело письмо актрисы, которая так мастерски подстроила свою смерть, погибнув на сцене. Там все конкретно прописано — почему она решила умереть. А тут? А тут письмо подойдет кому угодно.

Н-ну, что еще полезного можно узнать? На крышке часов ничего нет — ни таинственных цифр, ни гравировки, на цепочке, кроме ключа, ни брелоков, ни иных побрякушек, которые любят цеплять молодые люди.

В бумажнике, во втором отделении, отыскалась сложенная вчетверо бумажка, размером со спичечный коробок. Чистенькая, между прочим. Если бы там крестик какой, буковка, принялся бы версии строить. Вот, сиди и думай. Бумажка попала в портмоне с каким-то умыслом или случайно?