Глава 12 · Фотография В

Во двор доходного дома Стерлякова на Бородинской мы вошли втроем. Кроме меня присутствовал старший городовой Омелин и представитель итальянского посольства господин Мартини. Не знаю, какую должность он занимает, но человек хотя бы немного говорит по-русски. У итальянцев, как я успел заметить, с русским языком напряженка. Да, а фамилия у него от какого слова произошла? От имени предка или от вина?

— Здравия желаю! — вскинул руку под козырек дворник, вынырнувший из-за угла.

— Здравствуй, братец, — поприветствовал трудящегося и я, а зайдя во двор, спросил: — Управдом где?

— Ась? — не понял дворник.

— Управляющий домом где? — уточнил я. Махнув рукой, решив, что обойдусь и без управдома, спросил: — Итальянец где жил?

— На четвертом этаже, там, где дверь без надписи. А управляющий в отсутствии.

— Ага, — кивнул я. Повернувшись к городовому, приказал: — Омелин, управляющего домом потом в участок заберешь, а Его Высокоблагородию господину Саксу скажешь — Чернавский просил управдому козью морду сделать за то, что у него жилец по полицейским спискам не проходил. Передай еще — если отыщу что-то этакое, пусть управдома сразу в кутузку садит, я потом на Шпалерную определю.

На здешнего управляющего я был изрядно сердит. Тутошний Бунш, сукин кот, должен был явиться в участок, предъявить там паспорт Карло дель Монте и зарегистрировать итальянца по месту проживания, а он своими обязанностями манкировал. Если бы все сделал согласно инструкции, мы бы уже и квартиру отыскали, и осмотр там провели. А так, потеряли целых два дня. Хорошо, что я название улицы знал, а агенты Александра Алексеевича прошлись, уточнили.

Впрочем, можно было Саксу наставления не давать. Людвиг Людвигович — служака справный, он сам, узнав про непорядок во вверенном ему участке — целый год иностранец живет без прописки, такую морду управдому сделает, что мало не покажется.

— Прощения просим, ваше высокоблагородие, — заволновался дворник, — Но господин Сорокин не виноват. Он мне велел в участок сходить, паспорт отнести, а я запамятовал, дел было много, да еще и кума именины были, так я забегался, а итальянец стал документ обратно требовать. Ну, я и отдал. Думаю — что ж тут такого-то? Итальянец-то не зверь какой, в посольстве служит.

Смерив взглядом дворника, радевшего за своего хозяина, спросил у городового:

— Омелин, кто у нас за регистрацию отвечает — управляющий домом или дворник? Мне всегда думалось, что управдом.

— Так точно, Ваше Высокоблагородие, управляющий, — подтвердил Омеличев.

Вот-вот… Административное взыскание управдом получит, а уж что он потом дворнику скажет, что с ним сделает, не моя забота. Про кутузку и про тюрьму на Шпалерной, это я так, для острастки.

— С нами пойдешь, будешь за понятого, — коротко приказал я дворнику.

Известно, что дворники чаще всего являются понятыми при обысках и осмотрах. Нужно два понятых, но за второго сойдет господин Мартини.

Чертовы этажи нашей столицы! Какие же они высокие-то! Пока до четвертого поднялись, чуть не запыхался. У меня-то второй, влетаю туда, словно птичка.

На четвертых этажах доходных домов обитали, в основном, холостые инженеры, курсистки, иной раз студенты (эти снимали квартиры человек на трех-четырех), или барыньки, сбежавшие от своих мужей, отставные офицеры. Уровень ниже среднего, когда у тебя хватает средств, чтобы снимать отдельное жилье, но не дотягивает, чтобы оплачивать пансион с кухаркой и питанием.

Я вытащил ключ, найденный в кармане Карло дель Монте, вставил его в замочную скважину.

Ключ вошел хорошо, чувствуется, что «родной», но проворачиваться не пожелал. Похоже, замок уже открыт. Я потянул за ручку, но дверь открываться не хотела. Кажется, на запор закрыта.

— Постучи, — приказал я городовому и тот принялся дубасить по створке кулаком.

— Че нада? — донесся изнутри пьяный голос.

— Открывай, полиция, — сурово ответил Омелин.

— А чё полиция-то? У нас дипломатическая неприкосновенность, — веско заявил мужик.

Городовой посмотрел на меня, а я рявкнул:

— Сейчас дверь нахрен выломаем, будет тебе неприкосновенность по пьяной морде и иммунитет по пятой точке.

Подействовало.

Раздался лязг, и в дверях появился босой мужик в драных штанах, в рубахе без пояса. Заметно, что мужик был пьян, но на ногах держался и отвечал достаточно связно.

— Ты кто такой будешь? — поинтересовался я.

— Так я камердинер господина графа, — отозвался тот. Добавил со значением: — Его Сиятельства нет, сижу, квартиру караулю. У нас не простая квартира, а дипломатическая.

Я кивнул Омеличеву и тот просто сдвинул мужика с дороги.

Мы вошли внутрь. Судя по всему, квартира графа дель Монте состояла всего из двух комнат. Впрочем, первую и комнатой-то не назовешь. Скорее передняя, где стоял неказистый топчан, стол и вешалка на стене.

Стол был усыпан хлебными корками, хвостами и скелетами полузасохших рыбин, недогрызенными огурцами, еще каким-то мусором. Стояла наполовину пустая бутылка водки, а на полу, покрытом шелухой от семечек, валялось еще штук пять пустых. А уж вонь такая, что посольский работник Мартини закашлялся, а потом вытащил платочек и прикрыл им нос.

Я кивнул городовому на дверь — дескать, оставь открытой, вонять будет поменьше, а камердинеру указал на топчан:

— Сядь-ка, — приказал я, а когда тот вытаращил глаза и открыл рот, чтобы вякнуть, ухватил его за плечо, толкнул на лежак и спросил: — Пьешь давно?

— Я же дипломатическую квартиру стерегу, оттого и пью, — пояснил слуга. Покачнувшись, посмотрел вверх, потом сказал: — А сколько пью…

Наклонившись, принялся считать пустые бутылки. Насчитав пять штук, перевел взгляд на стол:

— И еще одна, сегодняшняя. Стало быть, шесть дней пью.

— Звать как?

— Федором звать, но Его Сиятельство именует меня Теодоро, — ответствовал камердинер. — А фамилия моя Теодоров. Тьфу ты, Федоров.

Теодор Теодоров? Прикольно. Именует своего хозяина в настоящем времени. Он что, не знает, что его работодатель уже мертвый? Все может быть. Судя по пустой посуде, мог и не знать, что Карло решил с крыши сигануть.

Ладно, с ним позже поговорим.

Камердинер, похоже, слегка протрезвел. Заволновался. Спросил:

— А что с господином графом-то стряслось?

— Помер твой граф, — хмуро обронил Омеличев, но в подробности вдаваться не стал. И правильно.

— Помер? — переспросил камердинер. — А я, стало быть, тут пьянствую? Вишь, как чувствовал, что помянуть надо.

Особого горя, судя по всему, он не испытывал. Помер его хозяин и помер.

Я открыл дверь в «апартаменты» графа и мысленно присвистнул. Не так я себе представлял квартиры, в которых обитают дипломатические работники, пусть и низшего ранга, да еще и графы.

Слева чугунная печь, вроде буржуйки, кровать, заправленная небрежно, круглый стол у окна, стул. Справа комод и платяной шкаф. «Малый набор» мебели, который предоставляет квартирный хозяин своему жильцу, но не более.

Пожалуй, в такой комнате мог жить либо студент среднего достатка, либо коллежский регистратор, начинающий свою карьеру. Инженер или отставной офицер прикупили бы что-то еще — стол письменный, зеркало. А вот переднюю комнату можно использовать как кухню или столовую.

— Сколько такая квартира стоит, если снимать? — поинтересовался я у городового.

Тот глубокомысленно пожал плечами и ответил:

— Рублей пятнадцать в месяц, да еще за дрова рубля три. Я за свою двадцатку отдаю, но у меня побольше, и комнат две.

— Господин Мартини, а сколько жалованья получал граф дель Монте? — поинтересовался. — Если можно — в рублях?

— Немного, — ответил тот. — С надбавками — то будет рублей шестьдесят в месяц.

В сущности, младший секретарь получает жалованье, сопоставимое с жалованьем нашего губернского секретаря. Особо не разгуляешься, но и нищенствовать не станешь. Восемнадцать рублей парень платит, то есть, платил за квартиру. Жалованье слуге — рублей восемь, а то и десять. На свои нужды остается тридцать рублей с небольшим. Вообще-то, на такие деньги целые семьи живут.

Я обвел взглядом комнату. Чего-то в ней не хватало. Чего именно могло не хватать в комнате, которую вижу впервые?

Ах ты, так не хватает образов! Привык, что обязательно в правом (иногда и в левом углу), висят иконы. И привык настолько, что фиксирую на них внимание лишь тогда, когда жду, что за образами должно что-то быть спрятано. У католика-итальянца икон и быть не должно. Правда, могло иметься распятие на стене, но здесь его нет.

— Итак, господа, — начал я, обращаясь к городовому и посольскому работнику. — Сейчас, в вашем присутствии я начну проводить осмотр помещения, в котором проживал покойный Карло дель Монте. По завершению этой процедуры мы с вами составим акт (чуть было не сказал — протокол, но у меня дело пока не открыто) об осмотре. Если по мере необходимости мне придется изъять какие-то вещи, документы, все это будет зафиксировано. Ваша задача — следить за тем, чтобы я все правильно оформил.

Хотел добавить — чтобы не стянул что-нибудь, или напротив — не подкинул, но народ и сам догадается.

Если проводить обыск (пусть назову осмотром), то стану следовать правилам. Слева направо, как полагается.

Коль скоро первое, что попадает взору, это печь, с нее и начну. Холодная, дров возле нее не лежит. А что в топке?

Там только зола. Никаких обугленных писем или дневников. Эх, врут авторы детективов, что в печке обязательно имеются улики.

Постель… Покрывало старое, но добротное. Подушка, а под подушкой… твою мать, зачем засовывать под подушку грязные кальсоны?

Под кроватью наличествует горшок, прикрытый крышкой, но от него слегка пованивает. Что, камердинер не вынес? Ладно, перетерплю как-нибудь.

Нет, нахрен терпеть. Кивнул городовому:

— Омелин, окно приоткрой, воняет сильно.

Вот, гораздо лучше.

Стол круглый, а на столе дешевый письменный прибор… А вот здесь интереснее — к чернильнице прислонена фотографическая карточка, где изображена молодая красивая женщина в строгом платье и шляпке. Она стоит, опираясь на спинку стула и загадочно улыбается. А на пальчике-то обручальное колечко. На обороте надпись: «Дорогому и любимому Карлу от В.» Дамочка пишет по-русски. Стало быть, русская. Ага, а кем еще она должна быть? Зацепка? Все-таки, несчастная любовь к некой В.? Нет бы указать полностью имя и фамилию. А еще адрес.

А почему любовь несчастная, если он и дорогой, и любимый? И, как на грех, паспарту, куда клеят фото, где обычно пишут название фотосалона, было чистым. Странно, конечно, но и так бывает. Жалко. Зная имя фотографа, отыскать фотоателье несложно, а фотограф бы мог и вспомнить — что за «В»? Не думаю, что итальянец решил приобрести фотографию незнакомой ему женщины и попросил кого-нибудь написать посвящение.

Оставив портрет на столе, перешел к комоду. Сверху стоял уже привычный тазик, в который поставлен кувшин. Зеркало. Перед зеркалом всякие штучки — пилочки, щеточки, гребешки. Еще прорва всяких флаконов, баночек и скляночек. Все это хозяйство привычнее видеть в спальне или в будуаре женщины, а не мужчины, но ничего против не имею. Заботится человек о своей внешности, так и ладно.

В верхнем ящике ворох писем, старых конвертов, завал фотографий. Письма сплошь на итальянском языке. Скорее всего — от друзей и родственников из солнечной Италии. Фотографии — какие-то старики и старухи, детишки, семейные снимки.

А вот здесь карточка кабинетного формата. Судя по всему — это покойный Карл дель Монте. Я-то его только в морге видел, на столе. Он еще живой, красивый и молодой. Вот, какого же черта ты полез на Исаакий? Жил бы себе да жил. Лучше бы ты вернулся в Италию, отыскал бы себе какую-нибудь Бьянку или Джованину, жил бы себе долго и счастливо.

В принципе — следовало бы все изъять, перевести с итальянского на русский, изучить, но я этого делать не стану. Не вижу смысла. Не стал бы покойный Карло оставлять важное письмо, повлиявшее на его жизнь (и смерть), вместе с остальными. Предсмертная записка имеется, другие я вряд ли найду. Пусть итальянцы сами разбираются, куда их девать.

В прочих ящиках комода только рубашки, галстуки да нижнее белье. Для проформы все поворошил, посмотрел — не припрятано ли что-то на дне? Нет.

Уверен, что самое важное, что я тут нашел, это фотография неизвестной дамы. Могут где-то лежать ее письма или записки?

Открыв шкаф слегка удивился. На фоне скудно обставленной квартиры гардероб графа был впечатляющим — одних лишь костюмов я насчитал четыре штуки, а еще тот, который был на Карло в день смерти. Тут же висел мундир. Это у итальянцев лейтенанты такие носят? Зеленый китель с красными галунами, эполеты. А я отчего-то думал, что у них знаки различия на петлицах. Наверное, видел в каком-то фильме, который повествует о более позднем периоде истории.

А здесь что? О, так тут еще и фрак. Видимо, парень был завсегдатаем балета, куда полагалось захаживать во фраках. Мне легче, мундир позволяет.

Не поленившись, обшарил карманы и на статских костюмах, и на мундире. Нет ни записочки, ни чего-то иного. Зато обнаружил красненькую десятку. Эх, жаль, что такую находку не сам хозяин сделал — был бы ему подарок. А теперь, разве что на похороны пойдет.

Стало быть, осмотр я провел, изымать стану только одну фотографию. Нет, две. Пусть еще будет фотография самого Карло.

Присев к столу, быстро составил Акт изъятия, а присутствующие заверили его своими подписями. Возможно, что у меня начинается маразм — на кой-мне бумажки, если дело открыто не будет? Но преступать через себя мне не хотелось. Коли я взял фотографию — должна быть соответствующая бумага.

Теперь настало время поговорить со слугой.

— Теодоро, — позвал я камердинера. — Твой хозяин, кроме как из Италии, письма откуда-нибудь получал?

Теодоро в нерешительности помялся, потом сказал:

— Получал. Письма были и нашенские, только адреса на конвертах не было. Но барин все письма, вместе с конвертами спалил. Вот, не в тот, а в позатот день, как я пить начал, он и спалил.

Значит, Карло сжег все бумаги за день до самоубийства? Все спланировал, но ее захотел скомпрометировать замужнюю женщину? Но ее фотографию не стал уничтожать. Почему?

— Откуда знаешь?

— Я же ему огонь помогал раздувать — спички у него кончились, а меня кремень и кресало имеется, я по старинке.

— А он тебя с записками куда-нибудь посылал? — спросил я, в надежде, что слуга запомнил адрес. А если и не адрес, то хотя бы улицу.

— Нет, ваше благородие, он меня только в ресторацию посылал, когда обед на дом заказывал. Писал — чего прислать, и денежку давал. Но к барыньке какой — ни разу такого не было.

Я встал, посмотрел Федору прямо в глаза. Грозить карами небесными мужику не стал, глупо. Взгляд мутноватый, но не похоже, чтобы врал. Странно, конечно, что любовники пользовались услугами почты, а не выбрали способ попроще, но кто их знает.

Я взял фотографию женщины, показал слуге:

— Вот эта барыня здесь бывала?

— Нет, ни разу тут не была, я бы увидел, — твердо отозвался «Теодор Теодоров». — Тех дамочек, что сюда приходили, я всех видел, а эту нет.

Поверю. Судя по платью, женщина с фотографии не того уровня, чтобы приходить в такие квартиры. Впрочем, для встреч имеются гостиничные нумера, да и встречи в ее собственном доме никто не отменял.

— Дамочки, которые сюда заходили, они откуда? С улицы или из борделя? — поинтересовался я. — Он сам приводил или тебя посылал?

Федор Федорович аж взвился:

— Так сам конечно же приводил. С чего бы я своему барину девок приводить стал?

Тоже верно. Разве можно положиться на вкус слуги? Хотя и так бывает, что камердинер поставляет хозяину уличных девок. Но что мне даст знание — каких девок граф дель Монте приводил, и как часто?

— Он, если с девкой непотребной являлся, меня на улицу выгонял, — вздохнул Федор. — Иной раз всю ночь приходилось вокруг дома круги наматывать, или в дворницкой ночевать.

Только посочувствовать можно мужику. Злой хозяин. С другой стороны — приводить шлюху в свою квартиру, где за стенкой слуга — негуманно по отношению к Теодоро. А тот продолжил:

— Господин Карло в последние месяцы только одну девку сюда водил. Чистенькая, аккуратненькая, ежели не знать, что шлюха, так и за приличную дамочку сойдет. Вроде бы, с поплавка он ее приводил.

С поплавка? Типа — шлюшек ловит? Тьфу ты, понял, что за поплавок.

— Господин Мартини, — повернулся я к итальянцу. — Я здесь все закончил, вещи, оставшиеся после смерти господина дель Монти можно отсюда забрать и отправить его родственникам. Но это вы уже без меня, а с городовым Омелиным решайте.

Значит, что мы имеем? Фотографию некой В., красивой и замужней женщины. Выхода на нее нет, но буду искать. Идея-то уже есть.