Глава 15 · Прислуга знает все

Человек я циничный (или пытаюсь им стать), прекрасно знаю, что преданные слуги, готовые умереть за своего хозяина, встречаются только в книгах. У Жюля Верна, например, в какой-то мере у Александра Дюма-отца. Мушкетон, вроде бы, умер после смерти Портоса? В реальности же прислуга — лучший и очень надежный источник информации, особенно, если эта информация доставит неприятности хозяевам.

Прислуга, как и статистика, знает все. Все, что происходит в хозяйском доме рассматривается даже не в лупу, а в телескоп. Чем увлечен хозяин дома — картами ли, бильярдом, какие интересы у хозяйки? Горничная получше сыщика Крепкогорского определит, отчего правый рукав сюртука хозяина измазан мелом, и отчего ей второй месяц задерживают жалованье. И то, в каких отношениях находятся хозяева, любят они друг друга, нет ли, изменяет ли жена мужу или напротив — муж жене, как часто они ссорятся? И нет такой горничной, которая бы не поведала «по секрету» кому-то из знакомых или подружек тайны, что пытаются скрыть ее господа. А если помахать перед ее носом денежкой, превышающей месячное жалованье — никаких видеокамер не надо.

Спрашивается, а за что прислуге любить господ? За то, что служанке приходится вставать чуть свет, выполнять множество поручений, ложиться спать далеко за полночь? Получать нищенское жалованье, но при этом хозяйка заставляет ее ходить в чистом и нарядном платье, а хозяин, время от времени, пытается залезть под юбку? Выслушивать придирки и замечания? А если в доме случится какая-то кража, или пропажа, кто станет первым подозреваемым? Вот-вот…

Адрес госпожи Челышковой у меня есть, но напрямую идти к ней и спрашивать — сударыня, что вас связывало с ныне покойным итальянским подданным Карло дель Монте, нелепо. Мне нужно немного подготовиться, собрать материалы, компрометирующие женщину, а для этого должна поработать агентура губернского секретаря Казначеева.

Мерзкое это занятие копаться в семейных дрязгах, но бросить начатое дело на половине пути я не мог. Не имел права. Коли поручено разобраться в причинах самоубийства дель Монте, доведу до конца.

А тут еще и свои заморочки. И тоже, касающиеся прислуги, но уже нашей.

Горничная Маша вернулась от родителей взъерошенная, сразу пришла ко мне в кабинет.

— Ой, Иван Александрович, что нынче и было! — всплеснула руками девушка.

— А что такое? — насторожился я.

Поссорилась что ли со своим кавалером? Зачем так сразу-то? Кивнув на стул, осторожно поинтересовался:

— Виделась с Константином?

Сегодня Мария ходила на встречу с родителями. И, само-собой, повидаться с сыном, который официально считается ее младшим братишкой. А еще, как я надеялся, у нее должна была состояться встреча с тем самым загадочным кавалером, который ходит с золотой цепочкой и оставляет на чай сумму, эквивалентную хорошему обеду.

— Виделась, — выдохнула Мария и печально добавила: — Зря вы считали, что он ухажером станет. Да и сама я малость надеялась. Думала — а вдруг? А ему, вишь, другое от меня понадобилось.

Допустим, я этого субъекта потенциальным ухажером не считал. Понятное дело, что его интересовал кто-то из нас, из Чернавских. Но отчего бы попутно не интересоваться и девушкой? Горничная у нас симпатичная. Похоже, Мария тоже слегка расстроилась.

— И что же ему понадобилось? Какие тайны нашего дома выпытывал?

— Тайн никаких не выпытывал, а понадобились ему ваши бумаги, — хмыкнула горничная.

— Бумаги? — переспросил я. — Какие именно? Те, что по службе или иные?

Ежели, служебные, это один разговор. И уголовной статьей попахивает. А какие еще бумаги у меня есть? Письма из Череповца от Абрютина или Лентовской? Так там ничего секретного нет.

Махнув рукой, предложил:

— Мария, давай-ка излагай по порядку. Начни с того — вот, пришла ты к отцу с матерью, поздоровалась, сынишку расцеловала, потом погулять пошла. Наверняка Мишу с собой взяла?

— Как же без Мишеньки? Целую неделю мальчонку не видела, соскучилась. И он ко мне сразу подбежал, уткнулся, обниматься полез, целовать начал… Я же ему гостинцев принесла — пряников, а еще барышня — которая ваша родная сестрица, а не моя барышня, — уточнила горничная, — Мишеньке моему штаны новые купила, сапожки хромовые, две рубашки, а еще деревянную лошадку на колесиках. Он страсть, как лошадке обрадовался. И как же Анна Игнатьевна догадалась, что Мишке лошадка нужна?

— У Анны Игнатьевны свой младший братец имеется, Петькой зовут, — пояснил я. — Он, конечно, Миши постарше, но Анна помнит, в какие игрушки мальчишки играют.

У Маши от удивления открылся рот. Помотав головой, девушка спросила:

— У Анны Игнатьевны младший брат есть?

— Ага, есть, — кивнул я. — Кажется, восемь лет парню, уже в школе грамоты учится. Но он в Череповце живет, со своими родителями. Еще у Анны Игнатьевны сестренка есть, тоже Анна Игнатьевна. Мы с этой Анной ей крестными родителями доводимся.

Увидев, что горничная окончательно заморочилась, я отмахнулся:

— Маша, не обращай внимания. Ты же сама знаешь, у нас тут сложные семейные отношения. Сами запутались, кто кому кем приходится.

— Так я уже поняла, что сложные, — хмыкнула горничная, а потом пригорюнилась: — Ох, Иван Александрович, как же тяжко, ежели собственный сын тебя не мамкой, а Машей зовет…

Об этом я уже слышал, и не раз, сочувствую, но все равно помочь не смогу. Говорить, что со временем все рассосется и образуется, смысла не вижу. Уже говорено о том, переговорено. И мне сейчас интереснее другое. Теряя терпение, спросил:

— С Константином встретились? Или он нынче не пришел?

— Мишенька сразу новые сапожки напялил, как тут откажешь? А как мы из дома вышли, кавалер сразу и появился. Верно, караулил меня. И спрашивает — а не сходить ли нам мороженого поесть? Я говорю — осень уже, холодно, какое мороженое? А Мишка — хочу! Пыталась уговорить — простынешь, закашляешь, рассопливеешь, батька с мамкой меня ругать из-за тебя станут, но куда там. Вот, пошли мы в кафе. Константин мороженого для Мишки заказал, орешков в сахаре, мне какао сладкое, а себе рюмочку коньяка. Стал меня снова расспрашивать — как и что? Я говорю — в дела господские не вникаю, живут хорошо, дружно, прислугу не обижают, а что еще-то? А вы лучше меня напрямую спросите — что знать хотите? А он меня и спрашивает — а не хочешь ли ты, Мария, денег подзаработать?

Мария лукаво на меня посмотрела, потом продолжила:

— Так-то бы я сразу разговор прекратила, да и ушла, но вы же меня просили, чтобы узнала — что ему надо? Говорю — мол, а кто же денег заработать не хочет? Я девушка бедная, лишняя копейка не помешает. Только, супротив господ не пойду, а уж коли на кражу подбивать станете — я сразу городового позову. Я ведь у невестки товарища министра служу, да и супруг у нее следователь по важнейшим делам — тоже шишка большая.

— Ага, — поддакнул я. — Шишка на ровном месте.

— Ой, Иван Александрович, вы уж простите, вырвалось, — принялась извиняться Маша. — Я ведь не хотела говорить, что я вам службой обязана, и прочее. А шишка — так вроде, и звучит хорошо.

Чего уж там обижаться. Пусть буду шишкой, хотя подчиненных у меня нет.

— Ладно, проехали, — отмахнулся я.

— Куда проехали? — не поняла горничная.

— Семеро, на одном колесе, — вздохнул я.

Правильнее-то было говорить не куда, а кто, но это неважно. В деревне у деда так говорили.

— Досказывай, что там дальше? — попросил я.

Маша сделала небольшую паузу. Видимо, пыталась понять — куда же проехали? Но повела рассказ дальше:

— А дальше он говорит — ни на какую кражу я тебя подбивать не стану, дураков нет, чтобы из квартиры Чернавских хотя бы копейку красть. Ты, Мария, принеси мне бумаги хозяина своего, Чернавского-младшего. Я тебе за каждый листочек семишник стану платить. Листочек бумаги взять — это не кража. Возьмешь, никто не заметит.

Чисто формально — это тоже кража. Другое дело, что никто не станет считать кражей макулатуру, которая ничего не стоит. А тут семишник, по нынешнему — две копейки.

Стоп. Как это ничего не стоит? Это же не просто черновик, это материальная культура эпохи Александра Миротворца, предтечи Серебряного века. Творческое наследие Артамонова-Максимова, оказавшего некое влияние на умы русского общества. Что, разве не оказал? Лет через сто выкупит какой-нибудь нефтяной магнат листочки у потомков нашей прислуги, передаст в Институт русской литературы, получит за это от министра культуры благодарственное письмо в красивой рамке, а филологи опубликуют наброски в очередном томе «Литературного наследия». Зря что ли народ кандидатские да докторские защищает?

Нет уж, лучше в печку, на растопку, чтобы ученые не мучились с дешифровкой моих каракуль. Нехай язык этрусков расшифровывают, больше пользы.

— Тут я совсем дурочкой прикинулась, — затараторила Маша, — говорю — так у господ-то чистой бумаги навалом, но, с чего бы по две копейки платить, если пачка фунтовая двугривенный стоит? Я ж не один раз в лавку для хозяев ходила, цены знаю. Пойдите, да в лавке возьмите. А он — чистые листы мне не нужно, а нужны те, которые исписаны. А я говорю — так те бумаги, которые по службе, они у Ивана Александровича на службе лежат, за них и под суд пойти можно. И он никогда служебные бумаги в дом не носит. А Константин мне — не те бумаги, которые по службе, про кражи да про убийства, а те, на которых хозяин рассказы пишет. Я говорю — мол, хозяин свои рассказы про сыщиков да про девочку в чудном городе только набрасывает, а потом их барышни, либо молодая барыня, набело переписывают, свои собственные слова вставляют. Слышала я как-то, как они сочиняют — дым коромыслом и так иной спорят, что страшно. Иной раз думаю — не подрались бы! Но побожусь, что Константину про то не сказала, не его это дело, — заверила горничная.

— Да ну⁈ — обалдел я. — Неужели так страшно?

Хотя, чего бы не страшно? Помню, как офицер, наслушавшийся в карете наши с Анькой разговоры, не вник в сущность творческого процесса, а просто решил сбежать.

— Ну, нынче-то не так страшно, привыкла, — призналась Маша. — А поперву, страшновато было. Елена Георгиевна да моя барышня с вами не шибко спорят, а вот коли Анна Игнатьевна с вами языками зацепится, хоть под стол лезь! Уж как вы друг дружку не обзываете! Уже потом поняла, что вы с Анной Игнатьевной ссоритесь-то не всерьез, а любя. Пусть у вас и отцы разные, но брат с сестрой, это и есть брат с сестрой. А иной раз мне кажется, что вы Анне Игнатьевне отцом доводитесь, только не признаетесь. Ну, как у нас с Мишкой. Были бы вы постарше лет на десять, точно бы посчитала.

— Маша, ты меня можешь хоть дедом Анны Игнатьевны считать, мне не жалко, — вздохнул я, устав от словесного потока. — Давай ближе к делу.

— Ой, простите, — повинилась горничная. — Я Константину-то говорю — черновики хозяин комкает, да в мусорную корзинку бросает, потом я их кухарке отдаю, она ими печку растапливает.

Здесь Маша не совсем права. Что-то я и на самом деле комкаю, а что-то девчонки утаскивают. Это у меня привычка делать записи на одной стороне листа, но Анька ругается, мол, нечего зря бумагу переводить, экономить надо, следует под черновики обе стороны задействовать. Впрочем, это детали.

Маша, между тем, продолжила:

— Константин сказал, что ему бумаги нужны, которые рукой самого Чернавского написаны. Ну, вашей то есть. Дескать — из корзинки их себе забирай, и ему приноси. А он, как обещал, семишник даст… Спросила — зачем, дескать, а он отмахнулся — нужны, а для чего, не твоего ума дела. Я даже и приобиделась малость. Нет бы сказать, а то получается, что я совсем дура? Дура, конечно, но не совсем. Была бы умная, с Яшкой бы не спуталась, и в подоле не принесла.

— Н-ну, — пожал я плечами — Когда ты ему бумаги отдашь, так и узнаешь.

Мария немножко задумалась, потом спросила:

— Так что, Иван Александрович, вы хотите, чтобы я ваши бумаги Константину носила?

— А что такого? Вытащишь из корзинки, отнесешь. Заработаешь свои копейки. Мне не жалко, а тебе денежка лишняя. Много не заработаешь, зато сынишке конфеток купишь.

Потом девушка хихикнула:

— Только, вы уж меня простите, Иван Александрович, но ваши каракули никто прочитать не сможет. Я ведь сама-то не шибко грамотная, — призналась Маша, — но кое-как и по печатному, и по писаному читаю, а вот взяла однажды ваш листок — ничего не понятно. Барышни пишут — все ясно и красиво. А уж как у вас написано, так доктора лучше пишут!

Посмотрев на Марию, я только усмехнулся. Не буду ставить горничной в вину, что совала нос в мои записи, но на заметку возьму. Ну, а про «особенности» своего почерка сам знаю. Это я протоколы допросов и акты пишу не красиво, зато разборчиво, потому что стараюсь. А наброски для рассказов пишу для себя. Иной раз сам не могу прочитать свои собственные записи. Но у меня и в прежней жизни такое было, когда в школе учился, то отметки снижали, и в универе так лекции записывал. Никто из однокурсников мои конспекты читать не мог. Чехов уже написал, что не верит в талант Максимова, потому как почерк у него неразборчивый.

Зато у моего почерка имеется одно преимущество — могу себе позволить просто скомкать исписанный листок и бросить его в корзину для бумаг, а не рвать его на мелкие кусочки, чтобы осложнить работу тем, кто попытается что-то прочитать. Правда, есть один человек, который способен прочитать, а при надобности «дешифровать» мои записи. Но этот (эта, если точнее) маленький гений, а таких у нас немного. К счастью.

Значит, кому-то понадобились мои бумаги. Хм… Любопытно. И здесь широкое поле для догадок. Теоретически, это могут быть и любители автографов, хотя я не представляю — кому мои автографы интересны? Напишите письмо графу Толстому, он обязательно вам ответ пришлет — будет ценнейший автограф. А, ну да. Отвечать на письма у Льва Николаевича усажены жена и личный секретарь.

Могут быть журналисты, какие-нибудь издатели. А если готовится какая-то провокация? Предположим, моим почерком будет написана антиправительственная прокламация? Или кого-то убьют, а рядом записка с автографом графа Чернавского.

Или это уже перебор? Да и образцы моего почерка, при желании, можно заполучить более простым способом. И графологи работают неплохо.

Есть и иные варианты, но это уже из категории конспирологии, а я конспирологов не люблю.

Впрочем, очень надеюсь, что в самое ближайшее время установлю — кому понадобились мои записи? И для чего?

А черновичков я Константину приготовлю. Не поленюсь, завтра же начну писать. Изложу ему выдержки из «Слова о полку Игореве» или еще что-то такое. Пусть дешифрует. И помять бумажки как следует, чтобы правдоподобно все было.

Вот, прямо сейчас и потренируюсь. Будем считать, что первые деньги Маша уже заработала.

Только я выпроводил Марию, собрался пойти к жене, как пришла Полина. Барышня была явно чем-то озадачена. А еще — определенно, она что-то собиралась мне сказать. Или спросить.

— Ваня, я с тобой посоветоваться хочу, — сказала барышня.

— М-мм?

— Я собираюсь в Рисовальную школу на Бирже записаться, — сообщила Полина.

— А что за школа такая?

— Она при Императорском обществе поощрения художников. Я справлялась — для поступления нужно показать свои рисунки. Хочу в класс литографирования записаться.

Решение барышни меня обрадовало. Полинка у нас в последние дни снова хандрит. Может, из-за того, что Николай стал редко ходить, может — еще из-за чего-то.

— Полина, ты же знаешь — я только за, обеими руками, — кивнул я. — Если какая-то помощь потребуется, плату за обучения внести — только скажи.

— Нет, деньги у меня есть, но я еще о другом хотела спросить…

Определенно, самая младшая сестрица мнется, что-то не договаривает.

— Полина, если не знаешь, как спросить — спроси напрямую, — посоветовал я. Усмехнувшись, сказал: — Анька бы сейчас тебе пару ласковых сказала.

Ну да, Анна Игнатьевна бы прямо спросила — ну что ты что мнешься, словно в уборную хочешь? Но Полине так говорить нельзя. Она у нас барышня дюже воспитанная.

— Давай, не тяни Кузьму за хвост.

— Иван, тебя недавно с женщиной видели, — решилась-таки Полина и глянула на меня пронизывающим взглядом.

— С женщиной? — призадумался я, вспоминая — где меня могли видеть, и что за женщина такая была? Вспомнил. Мадмуазель Стефи.

— Был такой случай, стоял я рядышком с женщиной, — кивнул я. — Есть желание — сходи к Лене, скажи, что супруг ей изменяет.

— Ваня, я не про то! — всполошилась Полина. — Если обидела — прости пожалуйста. Мне вчера Наташа Салтыкова сказала — ехала она с матушкой по набережной Фонтанки, тебя и увидели… Дескать — с женщиной ты разговаривал. А мне так неприятно вдруг стало.

Нет, Питер и на самом деле деревня. И тут меня видели, и там слышали.

— Ага. Видеть они меня могли на Фонтанке, аккурат напротив Аничкова дворца. Стоял, разговаривал. А вот почему я это делал, говорить не стану. Сама догадаешься. А Наташке Салтыковой скажи, что она с мамашей своей дура и сплетница. А ты станешь чужие сплетни повторять, я тебя уважать перестану.