Глава 17 · Кандидаты в доктора

Мой непосредственный начальник, помощник окружного прокурора господин Бобрищев-Пушкин влетел в кабинет с непривычной для его должности и комплекции поспешностью. Вместо того, чтобы поприветствовать подчиненного, нервно спросил:

— Иван Александрович, вы очень заняты?

— Не очень, — честно ответил я, хотя мог бы и соврать, а мне бы за это ничего не было. Но врать начальству я не привык, а дел у меня и на самом деле (тьфу ты, опять тавтология) нет.

— Я вас умоляю — допросите, вернее — поговорите с доктором Сидоровым, которого нам полиция доставила.

Я озадаченно уставился на коллежского советника.

— В смысле, доставила? А на кой мне какой-то доктор?

— Ошибка у нас вышла, доставили не того. Сидоров нужен — доктор философии, он у нас по делу о фальшивых векселях проходит, я сам это дело веду, а привезли лекаря, который в соседнем доме живет. Городовой внизу с этим Сидоровым сидит. Я сейчас курьера пошлю, чтобы привел.

— Так принести человеку извинения, вот и все, — пожал я плечами. — Надеюсь, все правильно поймет. Ежели что — свалим все на полицию, мол, дома перепутали.

Бобрищев-Пушкин посмотрел на меня умоляющим взором.

— Не успеваю я извинения принести, убегаю, процесс у меня, — чуть не плача произнес он. — Нужно, чтобы извинение принес человек солидный, при высоком чине. Уж примите грех на душу. А я вас потом на недельку… даже на две прикрою, если куда-то понадобится.

Вот с этого и надо было начинать — неделя отгулов за пять минут стыда за чужую глупость. Я махнул рукой — дескать, черт с вами, бегите на процесс, приму удар на себя.

Дмитрий Иванович Сидоров — мужчина лет за сорок, полноватый.

— Вы можете ответить, почему меня к вам доставили? — гневно спросил медик. — Да еще так, словно преступника, с городовым!

Доктор гневался, но словно бы нарочито. Чего это он? Такое впечатление, что чего-то боится. Впрочем, любому человеку станет не по себе, если его привезли с полицейским.

— У вас имеются какие-то претензии к городовому? — поинтересовался я. — Он вам грубил? Рукоприкладствовал? Если да — то сразу же напишите жалобу, полицейский чин будет наказан. А я, в свою очередь…

Я собрался принести извинения от имени Окружной прокуратуры, но врач меня перебил.

— Еще чего не хватало — писать жалобы! — фыркнул Дмитрий Иванович. — Я человек занятой, мне некогда заниматься сутяжничеством. Между прочем, пока я здесь, меня пациенты ждут. Если с кем-то из них случиться летальный случай — виноваты будет вы. И сообщите свою фамилию и должность.

— Значит, жалоб на действия городового у вас нет, — констатировал я, пропуская мимо ушей «летальный случай». — Если вас интересует моя фамилия и должность, отвечаю — следователь по важнейшим делам Чернавский. Я хотел…

И вновь мне не дали договорить до конца.

— Чернавский? — растерянно выдохнул доктор. — Сам Чернавский?

— А что не так? — насторожился я.

— Не думал, что следователи по важнейшим делам — лучшие следователи империи, — уточнил лекарь, — занимаются такой мелочью, как аборты.

Доктор, ерш твою медь! Ну кто же тебя за язык-то тянул? А теперь мне деваться некуда.

— А в чем вас еще обвинить можно? — полюбопытствовал я. Предложил: — Ежели вы заговор против государя составили, бомбу с часовым механизмом под кроватью прячете, только скажите, я вас сразу в этом и обвиню. Жалко мне, что ли? Но вы ведь точно, что заговора не затевали. У вас другое…

Доктор только криво улыбнулся, а я на автомате подтянул к себе томик «Уложения о наказаниях 1845 года» с дополнениями от 1851-го. Где там статья про аборты?

Доктор посмотрел на меня исподлобья, перевел взгляд на кодекс и глухо выдавил:

— Я знаю этот закон. В университете мы тоже изучали юриспруденцию. Статья 1462 Уложения. Хотите, я ее наизусть прочту?

Не дожидаясь ответа, Сидоров принялся монотонно читать:

— Кто с ведома и по согласию самой беременной женщины, употребит с умыслом либо средство для изгнания плода ее, тот за сие подвергается лишению всех прав состояния и ссылке на поселение в отдаленнейших местах Сибири.

— Похвально, — похвалил я эскулапа. — Тогда поясните, отчего же вы, дипломированный лекарь, решились нарушить эту статью? А самое скверное, господин доктор, — сделал я паузу, вспоминая статьи Уложения, — что следующая статья Уложения — 1463 предусматривает ужесточение наказания для врачей и для акушерок. То есть — наличие медицинского образования является отягчающим обстоятельством. Молите бога, чтобы у вашей пациентки все обошлось.

А если у доктора пациентка была давно? Или она не одна? Ладно, теперь уже поздно.

— Все обошлось, — пробурчал доктор, уставившись в одну точку. — Не далее, как вчера вечером я заезжал к Людмиле Сергеевне, чтобы справиться о ее здоровье. Заверяю — чувствует она себя неплохо, уже и по дому ходит.

Доктор, чем бы мне в тебя кинуть? Уложением о наказаниях?

— Пишите, — решительно сказал доктор. — Я, частнопрактикующий врач Сидоров, сделал незаконный аборт госпоже Соловьевой — супруге коллежского асессора, раскаиваюсь и все прочее. Да, за свою работу получил от мужа госпожи Соловьевой сорок рублей.

Еще разок мысленно выругавшись, придвинул доктору Сидорову чистый лист бумаги и кивнул на чернильный прибор.

— Лучше всего, если вы дадите чистосердечное признание. Укажите — фамилию, возраст, вероисповедание и прочее… Уверяю, что явка с повинной станет смягчающим обстоятельством.

Сидоров писал минут десять. Закончив, с облегчением вздохнул.

— Ну вот, камень с души. А я уже неделю переживаю — как же так?

Эх, господин доктор. Судя по всему, вы честный человек и нарушаете закон впервые.

— Я с собой никаких вещей не взял. Ни смены белья, ни даже зубной щетки, — вздохнул Сидоров. — Вы ведь меня сейчас под арест отправите?

— Зачем вас под арест отправлять? — успокоил я медика. — Напишете мне расписку, что никуда не уедете, вот и все. Пойдете домой, если понадобитесь — вас вызовут. А уж после суда видно будет. Но это не мне решать.

Я сейчас явку с повинной Бобрищеву-Пушкину отдам, пусть сам решает — передавать дело кому-то из моих коллег, нет ли. Но я уж точно этим заниматься не стану.

Дмитрий Иванович, слегка успокоившийся, спросил:

— Как вы считаете, сколько мне теперь светит?

— Ого, а вы человек прагматичный, — восхитился я. Подумав, сказал: — Вообще-то, от четырех до десяти лет, но в вашем случае не больше четырех, коль скоро женщина осталась жива, и к вам у нее претензий не будет.

— Претензий у нее не будет… — обиженно фыркнул доктор. — Ее-то присяжные наверняка оправдают, скажут — попала в невыносимые жизненные обстоятельства, а мне срок дадут.

— Сталкивались с подобным? — невинно поинтересовался я, хотя уверен, что Сидоров ни под судом, ни под следствием не состоял. Впрочем, все бывает впервые.

— Сам — боже упаси, а вот коллега мой влип. Попросила дамочка помочь, он и помог. Даже и денег-то всего ничего взял — двадцать рублей. А вот как ее муж явился — тот сразу полицию вызвал. Дамочке-то хоть бы хны — поплакала на суде, ее пожалели — жизненные обстоятельства, у мужа не хватает средств для седьмого ребенка, рожать устала, забыла — когда в последний раз высыпалась, на няньку-то денег нет. Определили невиновной, а моему коллеге пять лет ссылки назначили. Сидит сейчас где-то в Тобольске, водку пьет.

Елки-палки, а ведь доктор, в какой-то мере прав. На аборт решилась женщина, а сам он только орудие. Но мог бы и отказаться. Мог бы, но, что тогда? Эта самая коллежская асессорша Соловьева пошла бы искать какую-нибудь знахарку, а кто знает, чтобы случилось? Сетовать, что аборты запрещены, нужно их разрешить? Согласен. Но они, покамест, запрещены и я следователь, неожиданно раскрывший преступление, обязан отреагировать.

И доктора все равно жалко.

— Так вы заранее не кручиньтесь, — попытался я утешить эскулапа. — Мало ли, что присяжные решат. Не забывайте, что на скамью подсудимых еще и муж сядет. Его вина гораздо больше, чем ваша.

— А мне-то от этого легче? — резонно заметил доктор. Потом просветлел лицом: — Но ведь наверняка меня к тачке не поставят, определят в какую-нибудь тюремную больницу. Ведь и на Сахалине люди живут, и в каком-нибудь Верхоянске, их всех лечить надо. Худо-бедно, я не только аборты умею делать, но и иное. Понадобится — и аппендикс вырежу, и гланды.

Ишь, оптимист какой. Ежели лишат прав состояния, так и диплом лекаря автоматически аннулируют. Впрочем, кто на каторге дипломы спрашивает? Умеет лечить — уже хорошо. Доктор, он и без диплома доктор.

Елки-палки, а ведь этот доктор мне почему-то стал нравится, хотя поначалу я был настроен к нему весьма критично.

— Доктор, а вы не желаете поступить на государственную службу? — поинтересовался я.

— А зачем? — пожал плечами Сидоров. — На службе я буду привязан к какой-то больнице, надо мной будет висеть начальство, а быть частнопрактикующим врачом — это свобода.

Жалко. Граф Чернавский-старший как-то жаловался, что на Сахалине медиков не хватает. Кто в запое, а кто-то свихнулся, к тамошним аборигенам жить ушел. Ну, раз врач не желает, неволить его не стану. И задерживать тоже. Пока, по крайней мере. Посмотрим, как станут развиваться события.

Вернувшись домой, сразу почувствовал какое-то напряжение в воздухе. Снял калоши, потом поинтересовался у встретившей меня горничной:

— Дуняша, а что у нас стряслось?

С некоторой досадой подумал — уж не гости ли? Вот уж кого не люблю, так это внезапных гостей. Я за день устал от людей, хочу быть дома со своими близкими.

— Барыня с барышней поссорились, не разговаривают, — сообщила Дуняша.

— С которой из барышень? — решил я уточнить, но сообразил, что скорее всего с Анькой. С Полиной поссориться сложно, а уж тем более матушка не стала бы играть с ней в молчанку. Анна — другое дело.

Разделся, пошел в наши комнаты. Леночка, встретив любимого мужа поцелуем, тотчас сказала:

— Ваня, отправляйся маменьку с Аней мирить.

— А что у них там стряслось?

Супруга пожала плечами:

— Толком не скажу, но из училища возвратились врозь. Аня примчалась, вся в слезах, в спальню ушла. Сидит там с Полиной. Я попыталась узнать что к чему, но она заявила — дескать, на сделку с совестью не пойдет, даже если ее из не только из училища, но и из дома выгонят. Через час маменька приехала, сразу к себе прошла, сказала, что Анна невоспитанная особа, и она не будет с ней разговаривать.

Понятно, что ничего не понятно. Вроде, когда Анька лабораторию взорвала, и то такого не было.

Для начала отправился к маменьке. Не успел даже чмокнуть в щечку, как она сказала:

— Твоя сестрица, она и на самом деле коза, — гневно сказала маменька, подчеркнув, что это именно моя сестрица, а не чья-то еще. — И не вздумай за нее заступаться! Нанесла оскорбление доктору Бороздину, обозвав его невежественным ослом. Я потребовала, чтобы она немедленно извинилась, в противном случае я буду вынуждена принять меры. Но твоя сестрица категорически отказалась принести извинения. Отчислить из училища я ее не могу, но имею право не допустить Анну к занятиям.

— Вообще-то, Анна редко кого-то оскорбляет, — хмыкнул я. — А что там стряслось?

— Да какая разница, что стряслось? — парировала матушка. — Доктор Бороздин — дипломированный лекарь, он работает в больнице Путиловского завода, оказывает нам любезность — проводит практику для студенток. Заметь — бесплатно! Николай Александрович заявил, что больше не станет работать с Женским училищем, потому что некоторые особы, пусть они трижды фрейлины, ведут себя совершенно по-хамски. Дескать — голубая кровь в голову бьет.

— Так, давай-ка разбираться, — предложил я. — Не возражаешь, если я побуду третейским судьей? Сейчас позову Аню, мы все вместе сядем, и все обсудим.

— Нет, — отрезала матушка. — Видеть не желаю эту вздорную девчонку. И пока она не извинится, разговаривать с ней не стану. Бороздин — взрослый человек, доктор, а тут какая-то сопливая фрейлина…

Согласен целиком и полностью. Как я не люблю нашу Аньку, но называть своих преподавателей невежественными ослами нельзя. Я бы не хотел, чтобы меня в той реальности ослом назвали, пусть я и на самом деле осел.

— Ну, мамуль, — обнял я маменьку. — Ты же у меня умница. Давай все-таки сплеча не рубить, а вначале все вместе обсудим. Даже преступник имеет право на свое оправдание.

— Иван, мы не в суде, — резко сказала маменька, скидывая мою руку с плеча. — И я не собираюсь заслушивать ни защитника, ни прокурора. Анна должна извиниться. И точка.

Эх, как же мне хотелось сказать, что маменька мне сейчас сама напоминает девочку-подростка. Или это поведение взрослой женщины?

— А если она не пожелает? — поинтересовался я. — Анька девчонка упрямая. Ты не допустишь ее к занятиям, а что дальше?

Матушка призадумалась. Все-таки, она дочь военного, понимает, что начальник отдает приказы, которые подчиненные в состоянии выполнить.

— Ваня, как ты не понимаешь! — всплеснула руками маменька. — Если бы Анна была просто студенткой, это одно. Но она моя воспитанница, почти что дочь.

— А еще она тебя маменькой называет, — мягко напомнил я.

— Да, я ее тоже дочкой считаю, какая уж там воспитанница? Но от этого-то и хуже всего. Скажут — госпожа старшая надзирательница попустительствует своей воспитаннице! Каково? Поэтому, никто не должен думать, что я делаю поблажки дочери. И Аня должна прекрасно понимать ситуацию.

— А ты не подумала, что об этом надо Ане сказать? Девчонке шестнадцать лет, что ты от нее хочешь?

Матушка с удивлением посмотрела на меня. Кажется, до нее дошло-таки, что Аня — это не твой родной ребенок, который, при любых обстоятельствах уверен, что родители его любят. Анька вошла в нашу жизнь всего два года назад, а доверие — штука хрупкая.

Я улыбнулся и сказал:

— Вот поэтому-то нужно вначале поговорить с Аней, потом подумать — как нам правильней поступить? Так, чтобы и авторитет доктора Бороздина не упал, и твой, как начальницы. И для нашей барышни будет урок. Чтобы осознавала, что ее поведение — это не только ее дело, но и наше.

Госпожа министерша призадумалась, потом кивнула:

— Пойдем.

Мы пошли в комнату, где обитали наши девчонки. Анька лежала поверх покрывала и плакала, уткнувшись в подушку, а Полинка гладила ее по спине и утешала:

— Ань, ну что-ты, глупенькая, любит она тебя. А рассердилась — так ты сама виновата. Я же тебя очень люблю. И Ваня любит, и Лена. И Ольга Николаевна тебя любит, не сомневайся.

— Конечно любит, — не выдержала маменька, устремившись к постели. Присев, она обняла Аньку и прижалась к ней:

— Любит она тебя, козлушка ты маленькая, как ты не понимаешь? Доченька, в кого ты у меня такая упрямая?

Так в матушку — пусть и не кровную, и упрямая. Но все-таки, маменька оказалась мудрее, нежели девочка-подросток. Уже хорошо.

Я кивнул Полине на дверь — мол, пойдем, не станем мешать.

Мы прошли в малую столовую, где Леночка уже руководила сервировкой стола.

— Помирились? — поинтересовалась супруга.

Мы с Полиной переглянулись.

— В процессе, — лаконично ответил я, потом решил: — Наверное, ждать не станем, садимся пить чай, а они подойдут. Сделаем вид, что ничего не произошло.

Госпожа надзирательница и студентка пришли минут через десять, когда чаепитие уже было в самом разгаре. Судя по всему — помирились. Не стали возмущаться — почему это мы не дождались, а уселись, словно ничего не случилось.

Когда горничная принесла задержавшимся дамам чашки, потом вышла, я посмотрел на Аню, но за воспитанницу ответила госпожа генеральша:

— Давайте пить чай. Разговор будет потом.

Приказ старшей хозяйки закон, и мы все дружно принялись допивать чай. В прежнее время я бы стакана три осилил, а тут и второй-то еле выпил — любопытно же. Поэтому, чаепитие закончилось быстро, и мы заспешили в гостиную.

— Без меня разговоры не вести, — строго сказала Леночка, остававшаяся, чтобы отдать прислуге надлежащие указания. Разумеется, горничные и без нее справятся, но положено так.

Разумеется, «младшую барыню» мы дождались, а когда она присоединилась ко всей компании, Аня принялась за рассказ:

— Господин Бороздин нас сегодня водил не в больницу, а в рабочий барак, чтобы показать, как болеют оспенные больные.

— Подожди-ка, — перебил я барышню. — Доктор вас повел туда, где находятся оспенные больные?

— Ну да, а что такого? — удивилась Аня.

— А если вы заразитесь? — вытаращился я, потом испугался: — У тебя прививка от оспы сделана?

Вместо ответа барышня похлопала себя по плечу, давая понять, что там имеется рубчик, оставшийся после оспопрививания. А, ну да. Помню, что при всех недостатках череповецкого земства, вакцинацией оно занималось добросовестно. Правда, в этом еще и «отцы города» посодействовали, вроде Милютина.

— А у остальных девчонок? — продолжил я допрос.

— Н-ну, про остальных ничего не могу сказать, — пожала плечами Анька, а матушка с удивлением посмотрела на меня:

— Ваня, а как будущим медичкам оспу показывать, если их к больным не водить? К тому же — это я точно знаю, как главная надзирательница, что все наши барышни привиты. Это Александр Порфирьевич учредил еще тогда, когда женские курсы были. Те, кто не был вакцинирован, прививаются после поступления в училище.

От сердца немного отлегло. Мысленно похвалил профессора Бородина. В чем-то он и рассеянный, но дело знает. Будущим медичкам неизбежно придется столкнуться с оспой и лучше им быть готовыми.

Пожалуй, следует поговорить с отцом, чтобы тот «продавил» идею обязательной вакцинации всего населения Российской империи.

Я кивнул Анне, чтобы она продолжала рассказ.

— В бараке девушка больная лежала — в углу, на тряпье. Лет ей, наверное, двадцать. Доктор нам говорит — мол, начальная стадия оспы, он ей прививку сделает.

Я только головой покрутил. Зачем делать прививку, если девушка уже болеет?

— А я посмотрела — никакая это ни оспа, а корь. Все симптомы, которые при кори описывают. И температура есть, и кашляет, а еще глаза красные, и на шее уже красные пятнышки появились. Я сама в детстве корью болела, а потом у соседских мальчишек видела — у Паромоновых. Если прививку от оспы делать, это убить может[1]. А он на меня орать начал — дескать, он десять лет в докторах, и не позволит, чтобы какая-то девчонка его авторитет роняла. Мол — взрослая девица, у нее кори быть не может. Ну, тут я и сказала — мол, вы не доктор, а невежественный осел. И прививку девушке я сделать не позволю. Если начнет настаивать — городового позову.

Странный доктор. Даже я знаю, что взрослые корью болеют. Но корь для взрослых опаснее, нежели для детей.

Анька сказала:

— Но я завтра же извинюсь перед господином Бороздиным. Скажу, что больше такое не повторится.

— Умница, — похвалил я девчонку. Встал, протянул руку, и сказал: — Давай, пожму твою мужественную лапку.

— Ладно, что не копыто, — хмыкнула сестричка, отвечая на рукопожатие.

— Ваня, а что ты сейчас сделал? — нахмурилась маменька. — Зачем ты решил пожать Анечке лапку…

Матушка сбилась, потом мы все дружно засмеялись, а остаточное напряжение, витавшее в воздухе, окончательно рассеялось.

— Я просто выразил Анечке свое уважение, — пояснил я. — Иной раз приходится приносить извинение даже тогда, когда человек извинения не заслуживает. Но я считаю, что Ане следует попросить прощения за форму оскорбления, а не за ее суть. Невежественный осел — грубовато.

— Но Аню все равно придется наказать, — покачала головой маменька.

— Можно ее исключить из училища, — улыбнулась Лена. — А потом, через недельку, восстановить. Ну, как меня когда-то в гимназии.

— Тебя исключали из гимназии? — удивилась маменька.

Мы с Леной переглянулись. Разве мы не рассказывали? Ну, будет о чем поведать.

[1] Автор описывает реальный факт.