Глава 19 · Папиросы «Крепкогорские»

Ужин протекал в тишине. Старшее поколение молчало, соответственно, помалкивали и мы. За ужином у нас имеется договоренность не говорить о делах, но на самом-то деле мы эту договоренность постоянно нарушаем. Как не нарушить, если всем интересно — а что сегодня выкинула Анька, что отчебучил Иван? И у родителей бывают интересные моменты. Вон, маменька недавно рассказывала, как в училище явилась девушка из чухонок (в окрестностях столицы таких немало) возжелавшая стать акушеркой. Аттестата зрелости у барышни не было, зато имелось письменное поручительство деревенского колдуна о том, что она умеет исправно вызывать духов, которые облегчают роды. Конкретно — открывают «врата», через которые человек появляется на свет.

Маменька про «врата» не сказала, постеснялась, это уж Анька додумала, и выдала свою догадку, но что с фрейлины взять?

В прежние времена я вообще считал, что чухонцы приезжают в Питер исключительно из Прибалтики. Но девушки-чухонки, которые прибалтийки, приезжают в столицу зарабатывать на приданное. А уж как они это делают, говорить не стану. Другое дело, что добрая половина окрестных деревень тоже чухонские. И девки тамошни вполне приличные и добропорядочные. И да, свежее молоко привозят к нашему дому от того места, где будет станция метро Автово. Лошадки у чухонцев интересные, словно из мультика — невысокие, желтые, с белыми хвостами и белоснежными гривами. И молоко у них всегда свежее, а главное, что все емкости чистенькие, в отличии от «Молочной лавки», в которую ходят те, кто не имеет возможности покупать у чухонцев.

Но вот о чем я никак не думал, так это о том, что у вейков[1] до сих пор сохранились свои колдуны. Считал, что за время шведского — лютеранского, а потом русского владычества все повывелись. Оказалось, что нет. И храмы у них имеются, но и шаманы никуда не делись. Впрочем, а у нас, разве не так? И знахари есть, и деревенские целители. Вон, лечила мне зуб бабуля, и тот теперь не болит. Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить.

Так что, будь я на месте руководства Медицинского училища, барышню бы взял, предложив заполучить аттестат экстерном, в процессе учебы, но я по другому ведомству прохожу, а Бородин и маменька уперлись. Зря. А вдруг и на самом деле умеет вызывать духов? Научные достижения, вкупе с нетрадиционными методами врачевания — чем плохо? Родители из моей прошлой реальности рассказывали, как в конце восьмидесятых — начале девяностых годов двадцатого века по телевизору показывали шаманов, которые лечили всех и вся. И, ничего, народ верил, а кому-то даже и помогало.

Отец, выдержавший сегодня аж три совещания, устало моргал, а его сил хватало только на то, чтобы резать бифштекс и жевать. Охотно верю, что от совещаний можно устать. Сам в свое время, после двухчасового педсовета уставал больше, нежели от восьми уроков в школе или от четырех пар в универе, а у отца два совещания происходили в своем министерстве, а одно у градоначальника, где проводилось заседание Врачебно-полицейского комитета[2], в который отец был кооптирован как представитель МВД.

Матушка, поссорившаяся нынче с кем-то из студенток, тоже соблюдала режим тишины, верно, не желая срывать свое недовольство на нас. Анька несколько раз пыталась узнать — с кем это маменька поссорилась, но главная надзирательница Медицинского училища отмахивалась — мол, сама разберусь.

— А зря, — покачала головой моя названная сестричка, зловеще сузив глазенки. Маменька, правильно истолковав взгляд дочки-воспитанницы, позволила себе улыбнуться и пояснить:

— Я за барышню беспокоюсь. Я-то с ней мягко поговорю, по-человечески — поплачет, да перестанет, а если ты вмешаешься, она заболеть может.

— Заболеет — так сами и вылечим, — твердо ответила Анька, а потом опять заканючила, использовав запрещенный прием:

— Мамуль, ну ты все-таки скажи — кто тебе настроение испортил? Тока скажи… Небось, опять Зинка Трепетова с первого курса? Если она — я ей завтра сделаю козью морду.

Про нынешнюю первокурсницу Женского Медицинского училища Зинку Трепетову я уже что-то слышал — дескать, нигилистка с короткой стрижкой, напрочь отвергающая требования являться на занятия в темной юбке и белой блузке, предпочитая им какие-то цыганские расцветки. Еще как-то брякнула, что в училище установлен настоящий «родственный» террор. После беседы со старостой второго курса (а заодно, как я полагаю, неформальным лидером училища) Анной Сизневой, «нигилистка» стала носить приличную одежду и клятвенно пообещала отрастить волосы. Заметим — Анна никогда не рукоприкладствовала, но умудрялась подобрать такие слова, которые били похлеще пощечин или затрещин.

Вон, перед доктором Бороздиным, который водил девчонок к больной девушке, Анечка извинилась, но отстранять того от ведения практики не пришлось — уволился сам, потому что фрейлина так и сказала — мол, приношу свои извинения за невежественного осла, но мнение о вашей некомпетентности оставляю себе, а также считаю, что вам нет места среди медиков, потому что клятва Гиппократа для вас пустой звук.

Маменька из-за этого слегка осерчала, но позже, поговорив с Бородиным и прочими, сменила гнев на милость.

— Аня, там вообще речь не о внутренней дисциплине, а о другом, — сказала-таки маменька и уточнила: — О личной жизни барышни.

Личная жизнь — понятие растяжимое. Это может быть и болезнь родных, и беременность, и предполагаемая свадьба. И еще много что. Словом — все то, что мешает студентке-медичке получать образование и может стать поводом для отчисления. Тут даже «тяжелая кавалерия» в лице названной дочери не поможет, а решение придется принимать руководству училища.

После ужина Анька сделала круглые глаза и заявила:

— А у Полины имеется деловое предложение! Не хотите послушать?

Полинка — святая душа, подпавшая под дурное влияние сестрички, немедленно надулась от собственной значимости и закивала.

Батюшка переглянулся с матушкой, оба скривились, и товарищ министра твердо сказал:

— Если опять какое-нибудь коммерческое предприятие, то это без нас. Мне уже и так перед сослуживцами неудобно, что мой сын… — сделал он паузу, — и прочие домочадцы, которые фрейлины и графини…

— Саша, не обобщай, — перебила его матушка. — Не все графини этого дома пишут рассказы. — Посмотрев на невестку, улыбнулась. — Пишут лишь те, у которых таланта хватает.

— Кхе… — кашлянул батюшка, потом нашелся. — Вот и я говорю, что некоторые графини, а еще фрейлины, сказки с рассказами пишут. Но мало того, что пишут, так они еще и деньги за это берут.

Опять отец за свое. А мы дружненько промолчали, не напоминая, что и сам-то Чернавский-старший вложил изрядные денежки в акции еще не построенного Череповецкого паровозостроительного завода. Но, как говорят, вкладывать средства в ценные бумаги — «это другое». Это все равно, что получать арендную плату от поместий. Опять-таки — оба Толстых, которые графы, бесплатно не писали.

И как хорошо, что мы скрываем от старших наше участие в фармацевтическом бизнесе, в котором графиня Чернавская-младшая является совладелицей целого концерна. Или, как правильно называть четыре аптеки, две лаборатории по производству лекарств, а с недавнего времени еще и береговой участок на Черном море, где заготавливают морскую соль и везут ее в столицу?

Супруга недавно получила выписку из Приходных журналов фармацевтической фирмы Бахаревых и слегка обалдела… Нет, моя любимая барышня обалдеть не может, стало быть — пришла в изумление, обнаружив, что на ее счет переведено около сорока тысяч. Лене по нашему устному соглашению полагается треть, но это немало. Считай — десять генеральских окладов.

Недавно договор с братьями Бахаревыми был пересмотрен. Как-никак, совладелица фирмы стала графиней, а графам полагается не десять процентов от прибыли, а побольше. Анька хотела тридцать, братья упирались, предлагая пятнадцать. Сошлись, как водится, на двадцати… Ежели бы это им показалось много — разорвали бы договор, но коли согласны, выгода от сотрудничества с нами имеется. Значит, личная «копилочка» моей Лены еще пополнится, а к тому времени, когда ее братец получит погоны, у него появятся деньги на полярную экспедицию. И я не считаю выплат гонораров и роялти от издателей, положенных Лене как соавтору. Но сколько там «набежало», не знаю, потому что за общей казной следит Анька. Как-то сказала, что у нас там не то сто тысяч, не то сто двадцать. Но в писательском бизнесе мы давно, а в фармацевтическом всего лишь четыре месяца. Правильно говорят, что самый прибыльный бизнес, после похоронного, медицинский.

Анна Игнатьевна теперь ходит и чешет затылок, раздумывая — а не организовать ли нам собственную аптеку? Теоретически, это вполне возможно, но стоит ли заморачиваться? Нужно помещение, нужен провизор, нужны аптекари, а еще — толковый управляющий, способный организовать производство. Так что, я пока против, но понимаю, что со временем Анька меня «дожмет», особенно, если ей удастся переманить на мою сторону Леночку.

Старшее поколение отправилось отдыхать, младшее, подождав, пока Лена не даст соответствующие указания горничным, типа — девушки, вы молодцы, посуду можете уносить, не забудьте про графинчик для Александра Ивановича, ушло в мой кабинет, который превращается в зал совещаний.

Анна Игнатьевна, разумеется, сразу же уселась на мое место. Мало ей, что любимый стол «отжала», так и теперь…

Ухватив фрейлину за ухо (легонечко, чтобы только обозначить намерения), согнал с места.

— Б-гысь, беспредельщица!

— Братец, ты фараон и тиран! — не осталась в долгу сестричка, но стул освободила.

— Тиран — принимаю, а фараонами называют частных приставов, — хмыкнул я, усаживаясь на свое законное место.

— А разве фараонами не всех полицейских называют? — удивилась Полина, уже привыкшая к нашим перепалкам.

— Всех полицейских именуют «фараоново племя», — важно пояснил я. — А если по отдельности, то «фараоном» именуют самого пристава, его помощника «антихристом», околоточного надзирателя «серым бароном», а простого городового «духом».

Мои барышни, включая «замужнюю даму», с уважением посмотрели на меня, а я гордо поднял нос. Не скрою, сам лишь недавно узнал тонкости воровского арго. Спасибо Сыскной полиции, просветили. У полицейских имелось еще одно прозвище, которое они особенно не любили — «крючок». Не знаю, что в нем такого неприличного, но это ладно.

— И какие деловые предложения у Полины? — поинтересовался я.

Полина Андреевна посмотрела на сестричку и попросила:

— Аня, давай ты сама все скажешь, у тебя лучше получится.

Анька спорить не стала, тем более, у нее и на самом деле разъяснения получались более четкими и обстоятельными, нежели у Полинки.

— Вместе с Полиной учится Клара Шпис — младшая сестра Альберта Робертовича Шписа, — начала повествование Анна. — А Альберт Робертович является владельцем «Общества табачных изделий Лаферм». Клара у Полины спросила — не может ли ее брат встретиться с ее братом? Ну, ты понял.

Ага, это я понял. Клара желает, чтобы я встретился с ее братом. И брат, ежели сестра учится в самой дорогой гимназии России, где за обучение берут двести рублей в год (прислуга живет на сто рублей в год), человек богатый.

— Кстати, — вмешалась Полинка, — общество является Поставщиком двора Его Императорского Величества, а наша государыня как раз любит папиросы «Ферезли».

Название общества мне ни о чем не говорило, да и не был я знатоком табачных изделий[3]. А вот про папиросы «Ферезли» — длинные и тонкие знал. Их у нас и Бобрищев-Пушкин курит, и Случевский, председатель суда. Еще я знаю про папиросы «Пажеские», которые иной раз курит отец — толстые и короткие. Еще есть «Трезвон» — самые дешевые и вонючие. «Папиросы „Трезвон“ — три копейки вагон!»

«Трезвон» покуривают канцеляристы, а еще гимназисты, потому что на приличные папиросы у них нет денег. Окружной прокурор, кстати, уже дал распоряжение — всех, кто курит «Трезвон», выгонять из здания суда на улицу.

Но чаще всего народ употребляет собственноручно набитые папиросы, это дешевле. Купи специальную машинку для набивки, гильзы и табак — и радуйся. Лень набивать, жалко двух рублей на машинку (штука, напоминающая шприц), отдай «табачнице» — вдове, или многодетной мещанке, желающей малость подзаработать. Если отдавать табачнице свои гильзы и собственный табак, то тысяча папирос обойдется в рубль. Кажется, деньги небольшие, но лучше, чем ничего.

Но государыня курит покупные папиросы, да еще умудряется заниматься гимнастикой. Честь ей и хвала.

— И что от нас хочет господин Шпис? — поинтересовался я. — И почему он напрямую на меня не вышел?

— Стесняется, — хмыкнула Анька. — Ты, как-никак, целый граф, кавалер, и прочее, а Шпис всего-навсего купец первой гильдии, пусть и почетный гражданин и поставщик двора. А через сестричку, вроде, уже и прилично.

Все верно. Являться в Окружной суд никто не любит, а приходить к нам домой ему не положено, не того он полета птица. А вот действовать опосредованно, через сестру — вполне-вполне.

Ишь, совсем я зажрался. Но не сам такой, это веяние времени сказывается. Сословные предрассудки — вещь суровая.

— И на кой нам табачный король? — вздохнул я. — Ежели предложит в рассказик про Крепкогорского марку папирос вставить — то шиш ему. Даже за деньги не станем рекламировать пагубные привычки. И, вообще, курение вредит здоровью, а капля никотина убивает пони.

Сам я человек некурящий, что достаточно сложно в прокуренной среде последней четверти девятнадцатого столетия. Знаю, что коллеги за глаза считают, что я из старообрядцев, но на это не обижаюсь [4]. Старообрядцев уважаю, пусть они, иной раз, своих близких с лестницы спускают.

Так что, я против рекламы табака и табачных изделий. Но, с другой стороны, ежели за хорошую денежку, так можно и вставить. Все равно курильщиков не переделать, а заработать можно.

— Я так и спросила, — продолжала Полина, — зачем ее брату понадобилась встреча с моим братом, а Клара отвечает — дескать, Альберт с ней своими планами не делится, попросил стать посредником, но встреча будет взаимовыгодной. И поужинает Иван Александрович за чужой счет. Я говорю — если Иван не будет знать, что за тема, зачем приглашают, он не пойдет. А за ужин он сам заплатить сможет. В крайнем случае — я старшего брата сама ужином угощу.

— Иван у нас халявы не любит, — поддакнула Анька, которая и сама терпеть не может дармовщины, считая, что за нее приходится платить гораздо дороже. Ну, за исключением той, которую братец Ваня предоставляет, когда он ей мороженку покупает и пироженки. Но братец — он все-таки свой, родной, ему положено.

— Клара сказала, что коли так, то она с братом должна поговорить. Узнает, что за тему графу предложит. Поговорила, а сегодня, на большой перемене меня в сторонку отозвала и говорит — дескать, брат просит разрешение на использование в оформлении папиросных коробок фамилий Крепкогорского с Кузякиным. И названия папиросам дать — «Крепкогорские», «Докторские».

— Иван Александрович, выскажи свое авторитетное мнение, — предложила Анька.

— А что думают мои барышни? — поинтересовался я, обведя взглядом всех девчонок. Судя по их мордашкам (и личику Леночки), они уже успели все обсудить еще до моего прихода со службы. А официальное обращение к главному автору только знак уважения. Ладно, пусть так.

— Мы подумали, и решили, что нужно соглашаться, — деловито сообщила моя супруга. — Полина для коробок рисунки изладит — князь Крепкогорский в клетчатом пальто, в охотничьей шапке — ну, как ты его себе представляешь, а Кузякин с бородкой и в пенсне, похожий на этого хмыря, которого Кузя обидел. Аня предлагает, чтобы за папиросы с твоими персонажами нам пять процентов от прибыли шло, а не единовременная выплата.

— Тогда пусть еще будут папиросы «Ирина Хостинская», а то и просто — «Ира», — решил я. — Полина красивую даму нарисует, с револьвером в руке.

Откуда это? «Папиросы „Ира“ — это все, что осталось от прежнего мира»? Кажется, такой марки еще нет, но пусть будет. А на встречу с табачным фабрикантом я не пойду. Не вижу смысла. Так и сказал.

— Ань, ты наше предложение на черновике набросай, пусть Полина своей однокласснице отнесет. А Альберт Робертович нехай договор подготовит.

Пожалуй, пора копить деньги на ледокол. Надо только с капитаном Макаровым познакомиться. Попрошу Великого князя Александра — собрата по ордену, тот окажет протекцию.

[1] Вейками (от финского veikko — друг, брат) называли местных «чухонцев» — ижору, водь и прочих ингерманландцев.

[2] Врачебно-полицейский комитет при градоначальнике занимался надзором за состоянием публичных домов и проституции в столице.

[3] Главному герою, как историку, стыдно не знать, что табачная фабрика «Леферм» в советское время станет фабрикой имени Урицкого, на которой будут выпускать самые знаменитые папиросы «Беломорканал».

[4] Как автор завидует своему некурящему герою!