Глава 1 · Не графское это дело…

— Я думаю ровно то, что вижу своими собственными глазами. А я вижу, что мой муж — надворный советник, кавалер трех орденов Российской империи, первый рыцарь ордена святой Ксении, не говоря уже о том, что он носит графский титул, сидит на кухне и ест яичницу прямо со сковородки, — сказала Лена. Наморщив носик, добавила: — Фу, она еще и с салом. Какой же от него запах…

По мне — от жареного сала хороший запах. Вкусный.

— Лена, но со сковородки есть интереснее! — развел я руками, а потом попытался утащить хотя бы последний кусок, но супруга мягко, но твердо (да, сочетание?) пресекла это поползновение. Кивнула на выход:

— Пойдемте наверх, Ваше Сиятельство.

Графиня Чернавская-младшая развернулась и, не оглядываясь, как человек, не сомневающийся, что ее приказание будет выполнено, пошла вперед, но когда я попытался убрать с кухонного стола сковородку, заметила и кинула через плечо:

— Граф, оставьте грязную посуду на месте, все без вас уберут.

Мы с Леной поднялись на второй этаж, где располагаются господские комнаты, супруга решительно открыла дверь в ту, которая считается моим кабинетом, хотя выполняет и иные функции. Пропустив меня внутрь, плотно прикрыла дверь. Взяв меня за плечи, посмотрела в глаза:

— Ваня, ну сколько можно?

Я попытался поцеловать жену, рассчитывая, что она меня быстренько простит, но Леночка выставила руку, уперлась мне в грудь.

— Нет уж, господин граф, не рассчитывайте, что вам сойдет с рук.

Ну вот, можно подумать, что совершено тяжкое преступление. Приехал домой, никого нет. И супруга, вместе с Людмилой, где-то в отъезде. Видимо, куда-то по своим делам уехали, а я и не знал. Или знал, но забыл. А тут, понимаете ли, строгая жена вернулась не вовремя.

А я и всего-то захотел яичницы с салом, слегка напряг горничную, чтобы она отыскала яйца и сало. А яичницу сам сотворил, между прочим. Матрена, наша кухарка, категорически отказалась что-то готовить без приказа молодой барыни, но из кухни меня выгнать не осмелилась. Она, пусть и помнит меня со младенчества, и пошпынивала когда-то барчука (сам-то не помню, но рассказывали, что гимназиста Ваню она мокрым полотенцем гоняла), на такую крайность все-таки не пошла. Вот Аньку Матрена в свою обитель не пускает, потому что молодая барыня приказала.

— Лен, ты так реагируешь, словно я совершил что-то неприличное.

Чуть не брякнул, что Елена ведет себя так, словно застала меня с Машей не на кухне, а в другом месте. В каком именно, даже мысленно уточнять не стану. Опасаюсь, что моя кареглазка такое сравнение попросту не поймет.

— Ваня, тебя вообще не должно быть на кухне, а уж тем более, ты не должен там есть. Кухня, это не то место, где полагается пребывать мужчинам, — заявила супруга. — Скажи, Александр Иванович на кухню заходит?

Я напряг память, принялся вспоминать. Кажется, ни разу не видел. Нет, один раз отец заходил на кухню, но это было давно, больше года назад. Батюшка получил новое назначение, родители только-только переехали из Новгорода, обосновались на Фурштатской. Я приехал в столицу, чтобы вместе с маменькой отправиться в Москву, держать экзамены на юриста. И при мне была Анька, тогда еще пребывавшая в Нюшках. Напугали мы всех. Родители ждали крестьянскую девку, а явилась милая барышня. Девчонка порадовала родителя драниками и судаком, а маменька, уловившая в маленькой кухарке фамильные черты князей Голицыных, отправила отца на кухню, чтобы тот глянул на служанку Ивана. А вот потом все и завертелось.

Да, на позапрошлое Рождество в Новгороде мы вместе с отцом на кухню заходили. Что там нам понадобилось, уже не помню. Но эти исключения, как раз и подтверждают правило.

— Так батюшки и дома-то почти не бывает, приезжает вымотанный, выжатый, словно лимон, он до столовой-то едва доползает, — принялся я оправдываться. — И я на кухне бываю нечасто, а ел там впервые.

— Ваня, а вот это неправда, — усмехнулась Лена. — Мне известно, что ты вместе с сестричками на кухне чай пил. Решила, что ругать вас не стану, на первый раз закрою глаза. А вот сегодня было ужасно.

Когда это я с фрейлинами чай пил? А, в тот вечер, вернее — в ночь, когда девчонки поздно вернулись, а я их дожидался. Но чаю выпить с дороги — святое дело. И что, для какого-то чая стоило горничную поднимать или старую кухарку будить?

А супруга, получается, знает? Доложила прислуга о нашем самоуправстве? Впрочем, разболтать могли и девчонки. Я сам-то уже и забыл о такой мелочи.

Вместо того, чтобы оправдываться, осторожно сдвинул руку жены, и поцеловал ее прямо в губы.

— Лен, ну я же все равно тебя люблю, чего ты ругаешься?

Леночка, отвечая на мой поцелуй, вздохнула:

— Кто же тебя ругает, глупенький мой? Я просто хочу с тобой поговорить о том, чего ты не должен делать. Кто еще с тобой об этом поговорит, если не я?

— Лен, ну подумаешь, яичницу с салом ел. Тебя нет, заскучал, от скуки у меня аппетит проснулся.

Супруга не выдержала, сама поцеловала меня. Но потом строго сказала:

— Ваня, я не говорю, что ты не должен есть. Если ты голоден, не можешь потерпеть до ужина, прикажи горничной, она закуску принесет, бутерброды сделает.

Закуска, бутерброды… А почему яичницу нельзя пожарить? Ладно, молчу.

Мы уселись рядышком, на диванчик. Любимая кареглазка, положив свою голову на мое плечо, вздыхала:

— Ванечка, милый, я просто не знаю, что мне с тобой делать. Ты же ведешь себя не как воспитанный и родовитый молодой человек, а как…

Супруга задумалась, не зная, с кем же сравнить своего мужа, потом придумала:

— Как разночинец, что ли. Я тебя очень люблю, приму любого — граф ты, мещанин, каторжник беглый, мне все едино. Понадобится, сама для тебя обед готовить стану, белье стирать, полы мыть, я труда не боюсь. Но сейчас-то зачем? Мы с тобой не кто-нибудь, а графы, и на тебя люди смотрят.

— А кто меня в нашем доме может увидеть? — удивился я. — Вроде бы, все свои.

— Свои, — не стала спорить Лена. — Но ты подумай, каких трудов мне стоило твою сестрицу от кухни отвадить?

Как по мне, ничего страшного не было, когда Анька лезла на кухню и пыталась готовить. Но старшие женщины (матушка со своей невесткой) порешили, что курсисткам и фрейлинам на кухне нечего делать.

— Ваня, а ты не думал, что мне Аня может сказать? — поинтересовалась Лена.

— В каком смысле, может сказать? — не понял я.

— А в том, что сестричка твоя старшая, копытцем топнет… — сказала Леночка, потом спохватилась, посетовала: — Я из-за вас с Аней скоро по-человечески разговаривать разучусь. Так вот — золовка моя названная ножкой топнет, спросит, а почему Ване можно яичницу жарить, а Ане пироги печь нельзя? И где справедливость?

Определенно, умеет моя супруга быть занудой.

— Скажешь, что Ваня большой, он целый граф, ему яичницу жарить можно, а Аня маленькая, она лишь фрейлина. Вот, когда ее государь баронессой сделает, тогда пусть и жарит.

Супруга мою шутку не поддержала.

— Нет, Ваня, так не годится, — покачала она головой. — На службе, или где-то еще, веди себя так, как угодно эксцентричному графу — пешком ходи, вместо того, чтобы извозчика брать, шпаги в неположенных лавках заказывай, в трактирах перекусывай, я в это не вмешиваюсь, но на кухню больше не лезь! Мужчина на кухне — это как капитан на судне. Если капитана не видно, все хорошо, все в порядке, а если он появился— то жди беды. Шторм нагрянет, или дыра в днище. Вот и у нас так. Мужчина пришел на кухню, значит, что-то случилось.

Откуда у Лены такое сравнение? А, так она же выросла на берегу Белого озера. А там и пароходы, и штормы бывают.

Хотел сказать, что в последнее время я пешком не хожу (вру, утром на службу как ходил пешочком, так и хожу), а со шпагами вообще полная катастрофа — их у меня уже штук сто. Как я и думал, шлют их со всей России, скоро будет некуда складывать. Единственное, что придумал, так это то, чтобы прицепить на каждый клинок бирочку с номером, завел специальную тетрадь, в которой делаю пометки — от кого пришла, и под каким номером письмо дарителя. Вдруг соберусь коллекционированием занять, эти сведения пригодятся.

— Все понял, больше на кухню ни ногой, — торжественно пообещал я. — Только ты Машу сильно не ругай, она и на самом деле не виновата.

— Сильно не буду, но отругать отругаю, — пообещала супруга. — Горничная на кухне должна лишь тарелки брать, да прочую посуду, и в столовую относить. А Машеньке твоей я до сих пор шинель не простила…

— А почему моей? — удивился я. — Я и всего-то ей помог на службу устроиться, но ты эту историю не хуже меня знаешь. Она же Полинке помогала.

— Помогать помогала, здесь я не спорю, но на месте хозяев я бы такую горничную сразу бы рассчитала. И тебя она покрывает. Шинель сожгла, чтобы кровь не видели.

— Ты только Машу не рассчитывай, — обеспокоился я. Подумал немного, прикинул — а стоит ли вообще о том говорить? Но решился. Все равно, рано или поздно все всплывет.

— Если увидишь, или скажет кто, что я с Марией шушукаюсь, внимания не обращай. Она мне для одного дела нужна. — Посмотрев на супругу, попросил: — Лена, для какого дела, сказать пока не могу, ты уж не обижайся.

Графиня только кивнула, улыбнулась:

— Так я и не собиралась ее рассчитывать, ее не будет, придется другую горничную искать, а к этой уже привыкли. И службу Мария неплохо справляет, и Полина ее очень любит.

Чем хороши женщины девятнадцатого века, так это тем, что не задают лишних вопросов и верят мужу на слово. И не могу сказать супруге, что Маша используется в роли почтового голубя, который не знает, какое послание несет.

— Но вы уж, Ваше Сиятельство, когда с горничными шушукаетесь, постарайтесь на глаза никому не попадаться, особенно сестрицам своим, — попросила Лена. — Аня-то ничего дурного не подумает, а вот Полина очень ревнивая.

— Полина ревнивая? — не понял я. — А с чего ей меня ревновать?

— Полина о нас с тобой беспокоится, — пояснила Леночка. — Она как-то мне даже сказала — мол, Иван теперь едва ли не самый известный человек в России. Он и герой, и писатель, а женщины таких любят. Смотри, чтобы кто-нибудь нашего Ивана у тебя не увел.

М-да, Полина может. Вон, как обеспокоилась, узнав о моей встрече с женщиной на Фонтанке. А то, что женщины героев и знаменитостей любят, про то я слышал. Правда, не заметил женщин, которые бы хотели меня из семьи увести. Ну, допустим, не навсегда, а на время, или на ночь. Их нет или я их не вижу? Возможно, что не туда смотрю.

Но самое странное, что я о том не переживаю. Никогда не был героем-любовником. Вот, разве что, с Натальей Никифоровной был грех, но это уже вспоминается так, словно не со мной это было. Или просто приснилось.

— И что ты ответила?

— А вместо меня ей Аня ответила — мол, наш Ваня не бычок на веревочке, чтобы его женщины уводили. Только, — забеспокоилась Лена, — ты на Полину не сердись, сам понимаешь… Аня ей вообще сказала, что она дура, а Полина плакать ушла. Пришлось ее утешать. Так утешали, что едва сами плакать не стали.

Так я и не сержусь. И все понимаю. Жизнь у девчонки была тяжелая, выросла под грузом того, что она дитя измены, без материнской любви, теперь ей сложно понять, что бывает и не так.

— А знаешь, что еще Аня про тебя сказала? — поинтересовалась Леночка, а потом застеснялась.

— Лен, раз уж начала, так договаривай, — заинтересовался я.

Юная графиня замялась, слегка покраснела, но потом решительно сообщила:

— Сказала, что наш Ваня, не какой-нибудь перпетум кобеле, а самый лучший.

Я малость озадачился. Это был комплимент, или как? В смысле — лучший? Лучший из кобеле?

— Мы с Ольгой Николаевной как-то о тебе говорили, она уверяет, что раньше ты был таким, каким положено сыну благородных родителей — и в грязные работы не лез, и на кухне не обедал, и с прислугой вел себя так, как подобает.

Я поначалу испугался, что матушка расскажет Лене о том, что ее сын потерял память. Родители, в свое время, это «вычислили», едва к эскулапам не отправили. А ведь маменька могла поделиться семейной тайной. Причем, из лучших побуждений — дескать, жене нужно про мужа знать все! И что потом? Лена бы стала меня жалеть, а я бы мучился, что меня жалеют.

— И что еще маменька говорит? — поинтересовался я.

— Ольга Николаевна считает, что Череповец тебя испортил, — ответила Лена, обнимая меня за плечи.

— Чем он меня испортил? — не понял я.

— Говорит, что за год жизни в уездном городе, ее сын опростился, и стал вести себя так, как не подобает вести дворянину и чиновнику высокого ранга. Правда, Ольга Николаевна в этом ничего страшного не видит, считает, что все вернется на круги своя, только время понадобится. А еще, что при нынешней популярности графа Чернавского-младшего ему еще и не то с рук сойдет. Если, предположим, он отправится дрова колоть, так завтра вся молодежь ринется топоры покупать.

Колоть дрова — это нормально. Главное, чтобы не пошли старух-ростовщиц рубить. Мне ростовщиков не особо и жалко, но самому же потом расследовать!

— Так я, кажется, в грязные работы не лез, — хмыкнул я. — В Череповце бывало, так и то, ничего страшного… Всего-то женщинам хотел помочь.

Ну, подумаешь, ведра с помоями пару раз (или больше?) выносил, полы однажды помыл. Но что поделать, если вырос в другое время? Я до сих пор пугаюсь от того, что горничные открывают передо мной двери, что я сижу, когда в комнату заходит та же Маша или Людмила. А когда вижу, как наша горничная тащит стопку постельного белья, руки словно сами собой тянутся, чтобы помочь.

Что хорошо, что мудрая у меня матушка, невестку свою успокаивает. А я пока понять не могу — что же в моем поведении Леночку не устраивает? Кажется, супруга никогда не была поражена бациллой снобизма и высокомерия.

Стоп. Почему я все время забываю, что моя любимая женщина, она просто дочь своего времени? А еще — своего сословия. Георгий Николаевич и Ксения Глебовна, не самые богатые люди, но и не бедные. И чин приличный у батюшки, и должность, и поместье. Для своих детишек у них и няньки с боннами были, и прислуга. Леночка Бравлина росла, четко себе представляя, что ей полагается делать, а что нет. Думаю, что ее батюшка — мой тесть, на кухне никогда не был, а уж о том, чтобы самому себе что-то приготовить, об этом и речи не может быть.

Есть у меня один знакомый майор — сослуживец отца, считающий, что на кухню мужчина заходит лишь для того, чтобы сесть за стол и поесть, а тарелка с борщом, ложка, кусок хлеба появляются сами собой. Кажется, за всю свою жизнь он ни разу не намазывал масло на хлеб, потому что, по его разумению, это должна была делать супруга. Да что там — он дверцу холодильника ни разу в жизни не открыл. А коли голоден, а жены по какой-то причине нет дома, то будет сидеть до ее возвращения и ждать.

У нас в семье было не принято делить труд на мужской и женский. И с завтраками-обедами-ужинами особо не заморачивались. С утра либо каша, либо яичница, потом разбегались, обедали на работе (я в школе или в универе), а ужинали просто. Особо никогда не мудрили — есть на ужин котлеты с макаронами или сосиски с картошкой, так и ладно. И принцип простой — кто раньше домой придет, тот и готовит. Само-собой, что мама приходила пораньше, а мы с отцом потом мыли посуду. Но иной раз, когда у матери был какой-нибудь отчетный концерт, или еще что-то, готовили сами. Ну, типа пельмени сварить. Да и потом, когда я отделился от родителей, и мы уже жили с Ленкой, планируя свадьбу, готовили с ней по очереди, и не делали из этого проблему.

В выходные отец плов готовил, а мама варила борщ. А тут, вишь, яичницу нельзя приготовить, неприлично. А вот когда я собственноручно майонез смастерил, салат оливье делал, и селедку под шубой, про приличия мне никто не говорил. И Лена, которая тогда еще невестой была, все видела, и не возражала. Ну, это другое. Эти яства изысканные, их и графу сотворить не стыдно.

Мне с этим до сих пор трудно. Третий год здесь обитаю, но все равно не могу понять, в чем разница между мной и каким-нибудь кузнецом? Сейчас я не про жалованье, не про условия жизни, а вообще, чисто, по справедливости?

— Привет рябчики.

А это моя сестричка явилась, курсистка. Полина сегодня в рисовальной школе, придет поздно.

— А я стучалась, а вы не слышите. Ишь, сидят тут, как два голубка, а я пришла Ваню спасать.

— И от кого ты собиралась моего мужа спасать? — холодно поинтересовалась Лена.

Дескать — сама своего мужа спасу, если понадобится. Могла бы сказать золовке — дескать, в семейные дела не лезь, но супруга у меня воспитанная барышня. Еще знает, что если дело касается защиты братца, то с Анькой бесполезно разговоры вести.

— А я из училища пришла, слышу, Машка в голос ревет, — пояснила фрейлина. — Говорит, Елена Георгиевна ее отругала, а потом Ивана Александровича наверх увела. Я и решили, что ты мужа бить повела.

— Анна, о чем ты говоришь?

От возмущения у Леночки даже голос изменился, зазвенел, словно струна. Как кто-то мог подумать, что она собственного супруга бьет?

— Так я ни о чем и не говорю, — хмыкнула Анька, усаживаясь рядом с подружкой. — Я просто к вам заглянула. Думала, если ты Ивана лупишь, так может, и помогу.

— Подожди, ты только что заявила, что собиралась спасать? — возмутился я.

— А я по ситуации, — без зазрения совести сообщила сестричка. — Решила, в комнату загляну, увижу, что Ленка тебя сильно бьет, тогда и спасу. А если не очень сильно, так помогать стану. Я знаю, что Ваня на кухне яичницу жарил, так поделом ему. Почему мне нельзя, а ему можно? Ленк, давай, ты Ивана подержишь, он от тебя вырываться не станет, а я полуплю.

— Ну, до чего же ты коварная барышня…

Моему возмущению не было предела. Но Аньке же я все равно все прощу.

— Родственнички… — покачала Лена головой, потом добавила. — Хитропопые.