Глава 2 · Вечер на рейде

Извозчик довез нас с супругой до Нового Адмиралтейства, возле которого оборудован небольшой деревянный причал, от которого с апреля по ноябрь отправляются пароходики, доставляющие пассажиров до Кронштадта и обратно.

Вон, кстати, какая-то посудина стоит. Неужели рейсовый пароход, и мы до Кронштадта на нем пойдем? В смысле, что поплывем. Но не слишком ли мал? На него же, человек десять войдет, не больше. Нет, определенно, как-то несерьезно эта посудина выглядит. Не пароход, а большая лодка с трубой.

Просьба выступить с небольшим концертом в Кронштадтском морском собрании нам с Леной поступила от генерала-адмирала Великого князя Константина Николаевича. Можно бы отказаться, сославшись на занятость, но имелись некоторые обстоятельства. Во-первых, Константин Николаевич, пусть ныне и лишенный серьезных постов, не имеющий влияния на политику, все-таки остается родственником государя, и обижать такую фигуру отказом неприлично. Во-вторых, Константин Николаевич — председатель Русского Географического общества, где его уважают за титул, а РГО мне еще может понадобится. А председатель, допустим, помочь не сможет, но напакостить в его силах. Я до сих пор не забыл отсутствие карты Кольского полуострова на том собрании, где решали вопрос об экспедиции.

А в-третьих, а это самое главное, что Леночке захотелось посетить Кронштадт, а то, что придется выступить с концертом, ее лишь порадовало.

Правда, мы целую неделю морские песни учили, репетировали. Я, кстати, тоже не сподобился посетить город-порт в прошлой реальности, далеко ехать. Вот, если бы метро прокопали, тогда можно.

— Для вас, Елена Георгиевна и Иван Александрович, комендант Кронштадта собственный катер приказал подать, — весело сообщил наш сопровождающий, Великий князь, откликающийся на Александра Михайловича.

Он, кстати, и приглашение от своего родственника привозил, и уговаривал выступить, и прибыл сегодня с утра пораньше за нами — мы только чаю успели попить.

Великий князь уже намекнул, что его можно называть попросту, Александром, вопрос лишь в том — это он обо мне печется, или перед Леной хвост распушил? Ежели со мной, так мы все равно не станем друг друга по имени звать, неудобно, а если супруга назовет мичмана по имени, так и он получает право звать ее Еленой. Нет, обойдется.

А, так это не пароход, а адмиральский катер? То-то около трубы матрос торчит. Отсюда не вижу, но явно, не нижний чин.

— А мне еще не доводилось на личном катере коменданта ходить, — пожаловался мичман Романов. — Его Превосходительство его для особых гостей подает, вроде вас.

— Александр Михайлович, какие ваши годы, — утешил я августейшего мичмана. — Вот, как получите адмиральские эполеты, будет вам и личный катер (чуть не вырвалось, что еще и белка со свистком), и почетный эскорт мотоциклистов.

— Простите, какой эскорт? — переспросил мичман.

Тьфу ты, опять анахронизм сморозил.

— Не обращайте внимания, — нашелся я. — Раздумываю о новой книге, иной раз приходится названия придумывать для каких-нибудь странных вещей, вслух их произношу. Мотоциклисты — это тоже самое, что всадники, только у них кони поменьше, и железные.

— А… — с пониманием протянул мичман. — Мотоциклист — всадник на железном коне, интересно. А эскортом у нас именуют корабли прикрытия.

Прикрытие транспортных судов, блин. А в моей прошлой реальности, эскортом именуют совсем иное…

Фух, отоврался. Нет, когда же у меня перестанут вырываться словечки, которые приходится объяснять? Еще ладно, что я тут писателем заделался, а с творческих людей какой спрос? Они языком мелют, как не в себя, потому ответственности за слова, произнесенные вслух не несут, а отвечают только за письменную речь[1].

Мичман Романов успел соскочить со своей коляски раньше меня, верно, чтобы помочь моей жене. Вон, уже и ручонку тянет. Ладно, пусть помогает, проявляет галантность, не стану ревновать. Впрочем…

— Спасибо огромное, очень кстати, — сообщил я, передавая Великому князю футляр с гитарой. — Осторожно, пожалуйста.

Тот малость скривился, но инструмент принял, а я сошел, помог спуститься жене. Пусть мичман гитару таскает, он еще молодой, ему положено. А уж с извозчиками я сам рассчитаюсь, вдруг у Романовых при себе серебряной мелочи нет.

— Мерси, — поблагодарила меня графиня, зачем-то улыбнувшись Великому князю.

Ах ты… Еще и улыбается какому-то молокососу.

Леночка, утвердившись на земле, немедленно взяла под руку своего мужа, посмотрела так нежно, что приступ ревности сошел на нет. Или почти сошел.

Нет, ревновать не стану. Великому князю совсем немножечко подождать, пока Ксения Александровна не подрастет. Правда, он нашей Хранительнице двоюродным дядей приходится, но ничего страшного, брак разрешат. Хотя, насколько я помню его биографию, изменять он станет Ксюше «по-черному», а та будет любить и терпеть.

Я с Леной под ручку, и князь с гитарой, подошли к адмиральскому катеру. Батюшки, это не катер, это плавучий самовар. Пароходы, на которых раньше доводилось плавать, выглядели куда солиднее. Маленький, с остекленной каютой, и огромной трубой. А где паровой котел, топка?

А, вон как тут все устроено. Паровая машина на месте, она просто слегка «утоплена» в днище, и палубой прикрыта.

С катера к нам подскочили два матроса, и оба не в бескозырках, а в фуражках, с лычками на погонах. Значит, кондуктора. Тот, что постарше, вскинул руку к головному убору, и слегка растерялся, переводя взгляд с мичмана на меня. Понимаю. Мичман он морской офицер, а тут, пусть и чиновник, но целый надворный советник, да еще и крест у него на шее торчит. Но все-таки, моряк быстро сообразил, что докладывать следует своему начальству.

— Ваше благородие, катер для встречи их сиятельств графов Чернавских подан, под парами стоит. Докладывал боцманмат Скрябин.

— Вольно, — отозвался мичман.

Александр Михайлович пошел лично проверять трап, по которому гости должны взойти на борт судна (в сущности, катер ведь тоже судно, пусть и мелкое), пристроить гитару, а Леночка шепотом сказала на ушко:

— Ваня, если ты станешь бросать на мичмана такие убийственные взгляды, я на тебя очень обижусь.

Спорить с любимой не стал, только спросил:

— Неужели заметно?

— Еще как заметно, — усмехнулась Лена. — Ты на Александра Михайлович так посмотрел, что у него шинель загорелась. И горничной нет, на нее не спишешь. — Супруга слегка дернула меня за рукав. — Прекращай ревновать, а иначе я твоей старшей сестрице нажалуюсь, а лучше обоим, они тебе выдадут…

— А это уже запрещенный прием, — пробурчал я.

Разумеется, Лена никому на меня жаловаться не станет, не принято у нас обсуждать наши взаимоотношения ни с кем, хоть с сестрами, хоть с родителями. Это она так, слегка подтрунивает надо мной, над моей ревностью. Впрочем, Анька и так знает, что ее братец ревнивец. Но если Лена и на самом деле расскажет своим «золовкам», девчонки меня заклюют. У моих женщин удивительное чувство локтя и корпоративного братства. Или все-таки сестринства? Но «сестринство» почему-то не звучит. И ладно, что Аня с Леночкой давно знакомы, и подружились, но Полинка-то как умудрилась в эту компанию влиться? Приличная же барышня была, на крестового брата не наезжала. А все Анька виновата.

— Трап подан, — сообщил мичман, хотя и так видно, что он на месте.

По узкому трапу на катер вначале перевели Лену, поддерживая под руку, а уж я сошел сам.

— Елена Георгиевна, Иван Александрович, в каюту пройдемте, там не так дует, — предложил мичман, и кивнул боцманмату: — Отчаливай.

Катер запыхтел, закряхтел, выдал черную струю дыма, окутался паром, потом принялся разворачиваться с душераздирающим свистом. И что, он всегда так? Нет, ни за что бы не стал моряком.

Когда путешествовали с Леночкой по Неве, морской болезни у меня не было, а вдруг она здесь проявится? Все-таки, тут уже море. Ну, почти море.

— На этом катере нас за час домчат, а на обычном пароходе часа полтора, если не два тащиться, — сообщил мичман.

— А зимой как? — спросила Лена.

— Недельки через две начнется самое поганое время, — принялся рассказывать мичман, потом спохватился, что здесь присутствует дама. — Прошу прощения, вырвалось. Хотел сказать, что по поздней осени, да по весне, когда и лед не встал, но и чистой воды нет, тут и извозчикам еще не проехать, а пароходам уже не проплыть, туго приходится.

— А если кому-то срочно нужно из Кронштадта в Петербург ехать? Заболел, предположим, или еще что-то?

Похоже, молодая графиня заинтересовалась способами доставки пассажиров.

— Врачи в Кронштадте и свои есть, не нужно далеко ездить, а вот почту в Петербург и обратно приходится доставлять. Но здесь на это специальные люди имеются — их пасачами называют.

Теперь заинтересовался и я, а Великий князь пустился в пояснения.

— У пасачей специальные лодки есть — широкие, легкие, с полозьями, их каюками называют, а сами пасачи с баграми. Вот, предположим, нужно кого-то или что-то в Петербург доставить — точнее, в Ораниенбаум, это поближе будет. Складывают они почту или пассажира в каюк, а сами рядом бегут. Ежели полынья, они по ней свой каюк пускают, а сами багром гребут, а лед начался — лодку вытаскивают и на полозьях ее тащат. Бывает, что сами пасачи и в полынью проваливаются, вымокнут, но почту или пассажиров никогда не бросят и не утопят.

— Бр-рр, — сказал я, представив себе, как промокшие мужики тащат лодку на полозьях.

Мичман Романов лишь усмехнулся:

— Так пасачи люди привыкшие, им никакая сырость не страшна. Дотащат каюк до Ораниенбаума, почту сдадут, а потом в трактир — высохнуть, водки выпить, а потом обратно бегут. Обычно, из Ораниенбаума что-то в Кронштадт доставлять приходится, двойная выгода.

Кажется, вот он Кронштадт, совсем близко, крыши домов видны, купола храмов, а до него еще плыть и плыть.

Мичман Романов принялся что-то рассказывать Леночке, та кивала, иной раз улыбалась, время от времени бросая на меня взгляд, верно, проверяла — а не принялся ли Иван снова ревновать? Но я отчего-то перестал ревновать, а думал совсем о другом.

Кронштадт — город-порт, крепость на подступах к Санкт-Петербургу, но у меня он ассоциировался с мятежом балтийских матросов. Мой прадед по линии матери — Владимир Аксенов, совсем не матрос, а выпускник учительской семинарии, вольноопределяющийся образца 1916 года, участник Первой мировой, не успевший прицепить на плечи погоны прапорщика по причине ранения, потом участник гражданской, большевик с 1918 года, получивший орден Красного знамени с формулировкой «за участие в подавлении Кронштадтского мятежа».

Карьеры мой прадед не сделал, хотя и имел такую возможность. Грамотный, партийный, да еще и Герой гражданской войны. Вернувшись домой, пошел в школу, даже от директорства отказался, служил до сорок первого года сельским учителем, потом снова стал добровольцем, но с третьей своей войны уже не пришел, погибнув вместе с учениками под Москвой.

Интересно, чтобы сказал мой предок, память которого я безмерно уважаю, узнав о том, что его потомок направляется в Кронштадт, чтобы выступить с концертом перед офицерами? И вообще, как бы он оценил мою службу судебным следователем на благо царского режима?

Понимаю, что глупые мысли, так ведь сами в голову лезут.

Но думать-то я о своем далеком предке думал, но краем уха слушал, что там вещает мичман моей Леночке. А тот объяснял, что раньше женщинам вход в Морское собрание был закрыт, равно как и на сами военные корабли. Адмирал Ушаков, который не смог увильнуть от визита на его флагман императрицы, после ее ухода приказал матросам ошпарить все кипятком.

Теперь иное дело. И пусть на сами суда женщинам вход закрыт, но в Морском собрании двери для них открыты.

Как только катер причалил, а нас с Леной и мичмана с гитарой, высадили на берег, к нам тут же подскочил морской офицер:

— Лейтенант Соколов, адъютант Его превосходительства контр-адмирала Шварца, — откозырял он.

Посмотрев на нас, указал рукой на экипаж, отличающийся от обычных «средств транспорта» рослыми конями, и отделкой. И на облучке вместо кучера в армяке и войлочной шапке сидел человек в бескозырке без ленточек и черном бушлате.

— Для их сиятельств, графа и графиню Чернавских подан экипаж Его превосходительства, господина военного коменданта. Контр-адмирал Шварц, вместе с Его Высокопревосходительством вас ожидают.

Повторюсь, в Кронштадте не был ни разу в жизни, сравнивать не с чем. Но пока экипаж контр-адмирала вез нас на Екатерининскую улицу, где и располагалось Морское собрание, успел обратить внимание на некоторые вещи. Прежде всего на то, что все здания в этом городе были каменными, выглядели строго и нарядно. Далее — на улице и на тротуаре была идеальная чистота! Ни в Череповце, ни в Новгороде, не говоря уже о Москве и Петербурге, я такого не видел. И мусорные ящики по углам стоят, и дворники не отсиживаются в своих каморках, а наводят порядок на вверенной им территории.

Еще удивило, но потом понял, что удивляться здесь нечему, тому, что почти все мужчины, идущие ли по улице, едущие ли в экипажах, носили форму. Разумеется, преобладал черный цвет, серые и зеленые шинели попадались редко, но все равно, заметно, что это военизированный город.

Ехать пришлось недолго, и вот мы у Морского собрания. Как оно считается — двух или трехэтажное? А, центр у здания имеет три этажа, а по краям двухэтажные пристройки.

Кажется, нас с Леной принимают, словно иноземных персон, потому что около здания нас поджидала группа офицеров, во главе с хозяином Кронштадта — контр-адмиралом Шварцем.

— Ваше сиятельство, попросту обращайтесь, Михаил Павлович, — пожал мне руку военный комендант, а потом ринулся целовать ручку Лены. — И вы, графиня, тоже попросту, за честь сочту.

Внутри оказалась еще одна группа встречающих, на сей раз, с Великим князем и генерал-адмиралом Константином Николаевичем во главе, а еще с адмиралами. Ну, может здесь контр-адмиралы или вице-адмиралы, я эполеты не разглядывал. И все блестят золотой мишурой, орденами сияют. Но среди встречающих оказались и дамы. Самая старшая из них, отрекомендованная Варварой Васильевной, женой контр-адмирала (фамилию я прослушал) сразу же принялась хлопотать и даже командовать. Это на кораблях мужья главные и первые после бога, а на суше…

Молчаливые служители в морской форме без погон, быстренько помогли нам разоблачиться. И я опять растерялся — а надо ли сдавать шпагу? Вспомнил, что Морское собрание — не жилой дом, в котором оружие сдается на входе, а общественное помещение, к тому же, господа офицеры и адмиралы с кортиками тут ходят, стало быть, и мне не возбраняется.

— Елена Георгиевна, Иван Александрович, может, чаю с дороги? — радушно предложил хозяин Кронштадта контр-адмирал Шварц.

Но для чая мы еще не созрели, а до начала концерта время еще есть — почти час, есть время и себя привести в порядок, и осмотреть Морское собрание изнутри. Великий князь Константин, на правах Почетного попечителя Кронштадтского морского собрания устроил нам маленькую экскурсию.

Разумеется, нам показали главную гордость Кронштадта — библиотеку, занимавшую почти весь первый этаж.

— Почти сто тысяч томов! — подчеркнул Великий князь.

На второй этаж вела шикарная деревянная лестница, с отделкой, не уступающей дворцовым, а на лестничной площадке посетителей встречали жерла старинных бронзовых пушек, снятых с затонувших корветов.

На верхнем этаже нам продемонстрировали буфетную комнату, в которой столуются холостые офицеры, бильярдный зал, гостиные. И, что любопытно, гостиные оформлены в разных стилях — индийская, китайская, африканская, и заполнены соответствующими предметами: скульптурами, посудой, оружием. Наверняка эти коллекции были подарены Морскому собранию моряками, вывезшими эти сувениры из дальних стран.

Стены украшены полотнами, изображающими корабли, море, сражения. Кстати, а куда делась скульптура Жанны д’Арк? Читал где-то, что бронзовое изваяние Орлеанской девы являлось украшением Собрания[2].

А еще в Морском собрании есть сцена, и зал, в котором проходят любительские спектакли, и звучат песни. Значит, нам с Леной туда.

Зал полон, графиня Чернавская–младшая успела проверить настройку фортепиано, осталась довольна, кивнула, я перевел взгляд на мичмана Романова, должного нас представить.

— Уважаемые дамы и господа. С огромным удовольствием представляю вам графа Ивана Александровича Чернавского и его очаровательную супругу Елену Георгиевну. Общеизвестно, что граф и графиня Чернавские составляют семейный дуэт, исполняя удивительные песни. Еще известно, что супруги Чернавские музицируют только для своих друзей. Надеюсь, что я имею честь считать себя другом Ивана Александровича.

При этих словах Великий князь посмотрел на меня, и я склонил голову. Не так уж много у меня друзей в этом мире, отказываться от дружбы, а хоть и от приятельства, не стоит.

Мичман, удовлетворенный ответом, продолжил:

— И мы очень рады, что Иван Александрович и Елена Георгиевна считают всех нас своими друзьями.

Что ж, начнем. У нас с супругой имелся список «заказов». Господа адмиралы и офицеры уже наслышаны и о «Расставании морского офицера с любимой», и о «Долгом эхе», и о прочих песнях, что мы пели во дворце. Они даже откуда-то прознали про «Кукушку». Впрочем, нелепо спрашивать откуда. Как говорят, земля слухом полнится, а у моряков есть друзья-знакомые, у которых кто-то из родственниц учится либо в гимназии мадам Бернс, либо в Женском Медицинском училище.

Мы, разумеемся, что-то споем из этого списка, но сегодня у нас «морская» тематика. А начнем, разумеется, с «Вечера на рейде».

Пожалуй, морские офицеры подхватывают хорошие песни не хуже гимназисток, потому что весь зал пел припев.

Дождавшись, пока стихнут аплодисменты, я вышел вперед и начал свою речь.

— Не так давно я жил в уездном городе Череповце. И швейцаром Окружного суда, где я имел честь служить, был отставной солдат, участвовавший в обороне Севастополя. Мы с ним немного подружились, он даже подарил мне трофейную чернильницу, взятую в палатке английского офицера под Балаклавой, а однажды ветеран рассказал мне, почему англичанам и французам не удалось растащить или отбуксировать в сторону русские корабли, затопленные по приказу адмирала Нахимова. И почему их не разметали штормы.

Я обвел взглядом зал, ожидая, что кто-то из офицеров скажет, почему же корабли остались на месте, но все молчали. Те, кто постарше — каперанги и адмиралы, которые могли бы сами участвовать в той войне, переглядывались, пожимали плечами, а я продолжил:

— Когда корабли были затоплены, их команды сошли на берег, чтобы сражаться с врагами на суше. Моряки сражались, а те, кто погибал, уходили в море, чтобы своими телами поддержать затопленные корабли.

Сделав еще одну паузу, я продолжил:

— Я родился через шесть лет после окончания Крымской войны, но эта война для меня не страница истории, а семейная память. На этой войне был мой дед, генерал Веригин, там погиб мой второй дед — полковник Чернавский, там погиб мой дядя со стороны матери. Поэтому, первая песня посвящается защитникам Севастополя.

Неважно, что песня посвящена другой войне, а ее герой — простой матрос, а не офицер. Любая война, если она была на твоей земле, она твоя.

Допев песню, дождался аплодисментов, а потом предоставил возможность и Лене спеть сольно.

Леночка, как всегда, пела замечательно! Похоже, песня больше понравилась не господам офицерам, а их женам, сидевшим в зале. Ну и что, что они теперь важные матроны, убеленные сединами, а кое-кто и лишним весом. Что это меняет? Все равно же в души остались юными подругами или молодыми женами моряков, которые ждут своих любимых домой.

А эту песню я некогда слышал лишь в исполнении детского хора. Как и вспомнил-то? Но Лена споет за солиста, а вместе с ней мы изобразим и весь хор.

А со следующей песней мы поначалу не могли решить, вместе ли ее петь, или кому-то одному? Позвали для консультации Полинку, а та, послушав слова, заявила, что нужно петь вдвоем. Мол, у Вани с Леной вдвоем все получается лучше. Что ж, послушаемся сестренку.

И припев этой песни тоже присутствующие принялись подпевать. Не сомневаюсь, что по завершению концерта станут просить, чтобы мы оставили им записи текстов, а еще лучше, чтобы и ноты.

Разумеется, мы исполнили и дуэт Кончиты и Николая Рязанова из «Юноны и Авось», как же без этого? Но мне никто не поверит, что эту песню написал не я. Вон, даже крестовая сестрица считает, что «карие вишни» — это про глаза Лены[8].

А вот с этой песней я очень рисковал. Как же спеть про то, чего еще не было? Но мы попробуем.

Кажется, и эта песня удалась. Опять-таки, коли начнут спрашивать — о каком же сражении, пожму плечами и скажу, что она написана для книги, которую я собираюсь написать. Не напишу — тут я не виноват. А в заключение концерта спел. Правда, пришлось убрать из текста социальную направленность.

Реакцию на эту песню даже описывать не стану. Боюсь, что эта песня теперь станет неформальным гимном морских офицеров.