Глава 11 · Бумажная работа

'… полдня по Москве ходил, все аптеки обегал, нигде тех пилюль, что доктор Бурков Его Высокопревосходительству прописал, не было.

А у господина министра желудок нежный. Что ни по нему, так болеть начинает, вздувается, только пилюлями и спасается. Раньше-то совсем худо было, пока таких пилюль не было, а теперь появились. А с пилюлями-то я не рассчитал, думал, что в коробочке-то у меня они есть, а в Москве глянул — а нету. А на Москве-то у Его Высокопревосходительства и обед с градоначальником, и ужин. Точно, что желудок в дороге прихватит. Стонать станет, а кто виноват? Понятно, что нельзя мне господина министра без помощи оставлять.

Вот, бегал я бегал, а пилюлей нужных и не нашел. Аптекари говорят, что их только в столице делают, у братьев Бахаровых заказывают, но ждать придется. А вот, на вокзале взял, и купил. И то, не купил бы, если бы не его благородие Алексей Николаевич. Сбегай, говорит, Семен до буфета, пива купи. Дорога длинная, Его Высокопревосходительство все равно спать станет, а мы с тобой попросту посидим, пивка попьем. Алексей Николаевич, даром, что коллежский секретарь, но не гнушается со мной за одним столом посидеть, и пива выпить. А как иначе? Мы с ним уже столько раз в поездках бывывали, что привыкли.

И вот пошел я до буфета, а там аптека новая рядышком. Видно, что новенькая, пусть и деревянная, но я же знаю, как бревна свежие выглядят. И вывеска свежая, что аптека братьев Бахаровых, а я их по Питеру знаю. Думаю, дай-ка зайду, спрошу. И точно, в аптеке-то эти пилюли лежат. Говорят, из столицы вчерашним поездом привезли, а не на месте делали'.

Елки-палки, тут не показания, а словесный понос.

Я отодвинул от себя исписанный лист бумаги, сделал паузу. Жандармы молодцы, подробненько опросили камердинера. Кажется, записывали все дословно, со всеми стенаниями и оханьем. Я бы так не сумел. Обычно, я задаю вопросы, слышу ответ, а потом записываю в протокол самое важное. Кому нужна словесная шелуха?

Бумаг у меня много. Тут и доклады железнодорожников, которые расцепляли вагоны, рапорта пожарных, и график движения поездов.

Все документы мне доставил сегодня жандармский ротмистр Белов. Лично приехал, а мог бы и унтера своего прислать. Валерий Александрович, осознавший, что нагоняя ему не будет, а с должности начальника жандармского отделения Николаевского вокзала столицы его куда-нибудь в Сызрань не переведут, возликовал и трудился, как муравей. Подозреваю, что ротмистр решил, будто я перед отцом за него словечко замолвил, но на самом-то деле товарищ министра о нем просто забыл.

Эх, как жалко, что на железнодорожных станциях уездных городов предусмотрен только жандармский пост, состоящий из двух унтер-офицеров, а не то бы на будущее, годика через два, я ротмистра кое-куда определил.

Да нет, шучу. Пусть человек службу в столице тащит.

Возможно, что ротмистру еще было неловко, что он не удержал содержимое своего желудка при вскрытии министра, но я ему про тот казус не напоминал, а со временем, ему и самому станет казаться, что ничего не было. Я сам, хоть и прикидываюсь человеком, привыкшим ко всему, но запахов разлагающейся плоти не переношу, и дотрагиваться до трупа боюсь.

И ждет от меня господин ротмистр распоряжений и указаний. Что ж, получи. Первоначально я собирался сам обыскать вагон, в котором ехала «свита» Воронцова-Дашкова, но прикинув, что жандармы это сделают не хуже меня (а еще на вокзал мне не хотелось тащиться, дождь опять зарядил), перепоручил сию процедуру господину Белову. Пусть поищет орудие убийства, окровавленную одежду. А еще пусть его подчиненные все обнюхают. В том смысле, что не весь вагон, а одежду и обувь задержанных. Ежели унюхают на штанах секретаря или камердинера, запах керосина, значит, мы свое дело сделали, убийц отыскали.

Еще попросил Валерия Александровича пройтись по сгоревшему вагону, оценить, скажем так, свежим взглядом — нет ли там чего интересного? Опять-таки, пусть он орудие убийства поищет, вдруг оно в какую-нибудь щель закатилось. Сомневаюсь, что я что-то пропустил при первоначальном осмотре, но вдруг? Помнится, в археологических экспедициях находили интересные артефакты в отвалах, которые, казалось бы, неоднократно просеяли собственными руками.

Так что, Валерию Александровичу и его подчиненным задание есть, пусть исполняют и не забывают, что все изъятое следует оформить документально, составить соответствующий акт, получить подписи свидетелей, потому что неправильно оформленные вещественные доказательства могут погубить все расследование.

Я же пока устанавливаю общую картину произошедшего, детализировать стану позже. Итак, поезд, в котором ехал министр, отправился от Николаевского вокзала города Москвы в шесть часов вечера, чтобы прибыть на Николаевский же вокзал Санкт-Петербурга в шесть утра. Двенадцать часов в дороге. Кстати, довольно быстро. Мы с Леной до первопрестольной добирались восемнадцать часов, но это ночной поезд, не останавливающийся нигде, кроме Твери и Чудова.

По свидетельству железнодорожников, пожар в вагоне случился около пяти утра, когда до столицы остался всего лишь час.

У меня уже второй лист исписан, в котором я отмечаю все вопросы и нестыковки.

До показаний секретаря не добрался, а продирался сквозь длинное объяснение камердинера.

Семен Никифорович Маркелов, сорока девяти лет, из крестьян деревни Полюстрово, православный, холост. На службе у Воронцова-Дашкова состоит уже восемь лет.

Полюстрово, это где? Уже вошло в черту города или нет? Там какая-то деревня, дачи, курорт.

Нет, и не лень же Маркелову было рассказывать так подробно? Вон, записи на пяти листах, исписанных с двух сторон. И про то, как поезд к вокзалу подошел, и про торжественную встречу, устроенную московским губернатором, и даже про обед, который дал министру князь Долгоруков.

Господин Долгоруков давно на должности сидит, он из тех, кого в мое время называют «политическим долгожителем». Да, а сколько он на посту начальника Московского града? Лет уже двадцать, не меньше, и еще лет пять просидит. Собянину до него еще расти и расти.

В общем, камердинер страдает многословием, а из его рассказа я ничего полезного пока не извлек. Вот, разве что, информацию о том, что у Бахаровых, которые являются компаньонами моей Леночки, появилась собственная аптека в Москве. И что это за чудодейственные пилюли, которые врачи выписывают от несварения желудка? Наверняка это наш активированный уголь, который в аптеках уходит на ура.

А мои «компаньонши» о московской аптеке Бахаровых знают или нет? Нужно уточнить. Не припомню, чтобы барышни говорили об открытии московского филиала, но мог и мимо ушей пропустить. Если Леночка в курсе, это одно, а нет, получается, что господа фармацевты утаивают от нас выручку.

Что еще можно извлечь полезного из показаний Маркелова? Только то, что граф Воронцов-Дашков ужинал в вагоне около восьми часов вечера, употребив жареную курочку, жульен, и половину пирога с мясом. Вся провизия была с губернаторской кухни, все свеженькое. Аппетит, однако, у покойного министра!

При вскрытии эскулапы установили, что смерть наступила через шесть или семь часов после последнего приема пищи. Стало быть, убили господина министра около двух, возможно, около трех часов ночи. Цифры, разумеется, не слишком точные, но лучше, чем ничего.

Получается, что сначала убили, а подожгли не сразу, а спустя какое-то время.

Последним, кто видел Иллариона Ивановича живым, был именно камердинер. С его слов, Его Высокопревосходительство собирался почивать.

Дальше у меня вопросы. Почему жандармы не спросили камердинера — а во что был одет Воронцов-Дашков, когда они расстались? Если собирался отойти ко сну, то почему же Илларион Иванович на момент смерти был в мундире? Камердинер обязан помочь своему хозяину раздеться, поправить одеяло. Ладно, из-за походных условий министр спал не в постели, а на диване, укрывшись пледом, но уж мундир-то он должен был снять. И штаны, кстати. Теоретически, спать в мундире, при всех орденах можно, но неудобно.

Впрочем, ничего страшного, что жандармы таких вопросов не задали, я их сам задам, когда стану допрашивать подозреваемого.

Имеет ли значение, во что был одет покойный министр? Пока не знаю, но нестыковку вижу. Илларион Иванович работал ночью в мундире? Мог бы и халат надеть. По себе знаю, что все время ходить в мундире, с крестами, не слишком удобно, а у Его Высокопревосходительства крестов побольше, нежели у меня, а еще и звезды.

Выписываю для себя нестыковку.

А многословие камердинера о чем-нибудь говорит? Из прочитанных книг, лекций по психологии помню, что очень часто лжецы пытаются спрятать свою ложь за многословием, упоминая множество никому не нужных подробностей и деталей. К чему посторонним людям знать, что у министра имеются… имелись, то есть, проблемы с желудком и какая нам разница, сколько времени слуга искал чудодейственные пилюли? Слуга лжет? Возможно, но не факт. Не исключено, что камердинер попросту напуган происшедшим, а теперь не знает, что сказать.

Теперь посмотрим, что поведал жандармам личный секретарь господина министра.

Значит, Алексей Николаевич Новиков, двадцати восьми лет, коллежский секретарь. Понятно, что дворянин, православный и прочее. Холост.

Во время визита господина Воронцова-Дашкова в Москву он сопровождал его Высокопревосходительство, возил за ним портфель с бумагами, по мере необходимости доставал оттуда документы, отдавал их на подпись, забирал те, которые требовалось отвезти в министерство Императорского двора и уделов.

Так. А где же портфель с бумагами? Во время обыска я ни самого портфеля не видел, ни его обгоревших остатков. Сгорел дотла? Такое, в общем-то вполне возможно, но следует уточнить.

Значит, снова делаю себе пометку. Уточнить — куда девался портфель, имелись ли там особо важные документы? Желательно бы опись содержимого иметь, но это вряд ли. Кто же такие описи составляет? Сунул секретарь бумаги в свое «хранилище», замочком щелкнул, вот и все.

Непременно встретиться со статским советником Соколовым, еще разок с ним проговорить — представляли ли бумаги какую-то ценность? Могли ли из-за этих бумаг (документов, то есть) убить министра?

Лично я сомневаюсь, что Воронцова-Дашкова могли убить из-за служебных бумаг, касающихся передачи лесов. Решение принимал государь. Думаю, что механизм передачи уже запущен, и никому не удастся его остановить. Но мое личное мнение остается только моим мнением, а версию проверить необходимо.

Отвлекся от показаний секретаря. Но там тоже зацепиться не за что. Побывал вместе с министром у градоначальника, заехали в Управление, пописали… Наверное, все-таки подписали. В вагон сели за полчаса до отправления, а к Его Высокопревосходительству он в тот вечер не заходил. Если бы господин министр вызвал, то на этот случай звонок имеется.

Раздался стук в дверь, я насторожился, но в кабинет вошел мой непосредственный начальник — товарищ прокурора Бобрищев-Пушкин. Уж не заболел ли он, коли стучаться начал?

— Иван Александрович, желаю вам здравствовать, — поприветствовал меня коллежский советник, хотя мы с ним виделись. — Вы, часом, убийство господина министра еще не раскрыли?

С утра я докладывал прокурору и его товарищу о результатах вскрытия, о том, что имеются подозреваемые. Прокурору предстояло совещание у государя, требовалось, чтобы Его высокородие имел представление о деле, а не имел бледный вид перед суровым взором властелина.

— Шутник вы, Александр Михайлович, — хмыкнул я. — Убийство случилось два дня назад, а вы уже результаты требуете. Мне бы еще с материалами поработать.

И тут я вспомнил, что из головы вылетело сделать очень важную вещь, которую должен был сделать еще вчера. Ворона я, с бритым клювом.

— Александр Михайлович, ругаться станете? — поинтересовался я.

— Ругаться? — захлопал глазами Бобрищев-Пушкин. — А за что вас ругать?

— Я же дело уже веду, а постановление об открытии дела еще не вынес, — признался я.

И впрямь. Вчера я получил достоверную информацию, что смерть господина министра, это именно убийство, а не несчастный случай. Поэтому, я должен был составить постановление в двух экземплярах. Один для дела, а второй отдать в канцелярию, для учета.

— Ох, ерунда-то какая, — отмахнулся товарищ прокурора. — Постановление вы сегодня напишете, а то и завтра-послезавтра, копию мне отдадите, я сам в канцелярию отдам. В учетном журнале я уже записал, что открыто дело по факту насильственной смерти… Ну, и так далее, и что все материалы вам переданы. Так что, никаких нарушений законности с вашей стороны нет.

Ух, гора с плеч. А то я испугался. У нас ведь так — сделал ты дело, нет ли, но бумажку составь.

А постановление я нынче же составлю, там и всего-то несколько строчек.

— А я к вам по такому вопросу… — сказал мой начальник, сделал паузу, посмотрев на меня так, словно я сам должен догадаться, в чем тут собака порылась?

Если Александр Михайлович делает загадочный вид, так обязательно заведет разговор либо о художниках, либо о прессе. Но о картинах со мной сегодня лучше не заговаривать, не склонен я меценатствовать, и это коллежский советник сам понимает. А вот о прессе, о журналистике, вполне возможно.

— Сейчас вы скажете, что к вам обратился кто-то из знакомых писак, желающих осветить подробности смерти графа Воронцова-Дашкова? — предположил я.

— С вами даже неинтересно, не заинтриговать, — деланно вздохнул Бобрищев-Пушкин. — Ко мне и на самом деле обратился господин Ватсон. Вы, кстати, должны его помнить.

Я кивнул. Ватсона я и на самом деле запомнил. Во-первых, из-за фамилии, а во-вторых, из-за того, что он пытался отыскать во мне скрытый антисемитизм, когда я расследовал смерть Сарры Беккер.

— Мне уже на вас жаловались. И «Санкт-Петербургские ведомости», и «Биржевые». Мол, разговаривать с журналистами следователь не желает, а прислуга в дом никого не впускает. А Буренину, который желал с вами поговорить, ваш дворник черенком лопаты вдоль хребта дал.

— Буренин? — удивился я. — Так он же, в основном, литературную критику пишет. Его-то куда понесло?

Буренина, по правде говоря, я недолюбливал. Пишет желчные статьи в «Новом времени», обливает грязью нашего брата литератора. И пускай Максимова с Артамоновым ему трогать запретил сам издатель, но он постоянно Чехова третирует. С Антоном Павловичем у меня сложные отношение, а теперь так и вообще никаких нет, но его рассказы я люблю и Чехова считаю лучшим из современных авторов. Ладно, ежели я сам его обижаю, но мне можно, а когда щелкоперы об Антоне Павловиче плохо пишут, не нравится.

Значит, это главный недоброжелатель хороших писателей и получил черенком вдоль хребта? Отрадно слышать.

— Буренин решил новое направление освоить — криминальный жанр, судебную хронику, — сообщил Бобрищев-Пушкин. — Оно же, по вашей милости, модным стало и платят за него хорошо. Ко мне вечером Суворин приезжал, сетовал, что в доме Чернавских его критика из строя вывели.

— Криминальный репортер — особая профессия, — пробурчал я. — Он должен таскать в кармане кастет, уметь отбиваться от темных личностей, или тренироваться в беге. В то же время, не забывать, что с иными персонами следует держаться с максимальной деликатностью и не наглеть. Будем считать, что Буренин боевое крещение получил.

— Так что мне господину Ватсону-то сказать?

— Скажете, что дело расследует специальная следственная группа, к работе подключены лучшие силы МВД, а ход расследование контролирует прокурор Санкт-Петербургского окружного суда. Про вышестоящее руководство говорить не стоит, оно само скажет.

Судя по лицу товарища прокурора, он был разочарован. Отбрехиваться от журналистов Бобрищев-Пушкин и сам умеет, учить не надо. Неужели мой начальник ждал от меня какой-то сенсации? И сказать я ничего не могу, но коллежский советник человек неплохой, и меня выручает.

— Александр Михайлович, а вы с Ватсоном как официальное лицо станете говорить, или как приятель?

— А в чем разница? — не понял товарищ прокурора.

— А в том, что в первом случае он напрямую укажет, от кого информацию получил, а во втором ограничится упоминанием — наш информатор или лицо, пожелавшее остаться неизвестным, — пояснил я.

Бобрищев-Пушкин призадумался, похмыкал, потом сказал:

— А здесь нужно подумать. Ежели общие слова про контроль, про лучшие силы, привлеченные к расследованию, то можно и должность упомянуть. А вот, скажем, если вы мне что-нибудь интересное сообщите, о чем читателю любопытно — то только намеком. Предположим, они получили сведения от фигуры, близкая к высшим кругам…

— В этом случае можно очень туманно намекнуть на каких-нибудь врагов отечества, но в подробности не вдаваться, — предложил я. — Пусть читатели сами думают и гадают, кто министра убил. Народ у нас умный, он не любит, когда готовое на блюдечке преподносят.

— Вы на англичан намекаете?

Выражение лица у Бобрищева-Пушкина стало таким же, как у бургомистра в фильме про Мюнхгаузена. Дескать — а чем же вам Англия-то не угодила?

— Да я вообще ни на что не намекаю, — всплеснул я руками. — Ни на иностранцев, ни на поляков, ни на революционеров. Я дело веду, а подозреваемые у меня камердинер да чиновник не слишком высокого ранга. Но про них уже газетчики и сами знают.

— Знают, — кивнул товарищ прокурора. — Но хотелось бы, чтобы в печати были высказаны и иные версии. Камердинеры, секретари, несолидно как-то. Говорите, намекнуть на врагов отечества… Указать, на животную ненависть к России со стороны иных и прочих.

Бобрищев-Пушкин прошелся по моему кабинету взад-вперед, отошел к окну, посмотрел, как по Литейному снует народ, а потом принялся размышлять вслух:

— А если так? Лицо, пожелавшее остаться неизвестным, сообщило, что есть подозрение, что к гибели министра Императорского двора и уделов приложили руку недоброжелатели Российской империи. Граф Воронцов-Дашков на своем посту оставался непримиримым врагом со злоупотреблениями, хотел, чтобы Россия стала богаче и сильнее. Про Туркестан можно намекнуть, еще про что-то, сопредельное. Мол, из-за того, что мы укрепляем наши позиции в Азии, враги отечества нам препоны ставят, убирают лучших из лучших. Заметьте — мы не соврали ни на вершок.

— Отлично! — похвалил я товарища прокурора, хотя и не понял — каким боком соотносится министерство двора и уделов с Азией? Там что, имеется личное имущество императора?

Впрочем, какая разница? Ключевое, что враги нам препоны ставят.