Глава 16 · Вдовая графиня

— Иван Александрович, вы присутствовали на похоронах моего мужа? — спросила графиня Воронцова-Дашкова, урожденная Шувалова.

— Присутствовал, — кивнул я.

Графиня Воронцова-Дашкова взяла меня за запястье и крепко пожала.

— Спасибо.

Не знаю, она меня поблагодарила из вежливости, или ей на самом деле это важно?

И да, я почти не погрешил против истины. Присутствовал, только не на всей церемонии, а лишь на погребении, и комок земли в открытую могилу не пошел бросать, а стоял вдали, чтобы не смешиваться с толпой и чтобы случайно не затоптали.

Похороны графа Воронцова-Дашкова, министра, генерала и кавалера проходили пышно. Вначале говорили, что сановника похоронят где-то в Тамбовской губернии, в родовом имении, но государь император решил, что его друг заслуживает Лазаревского кладбища.

На территорию Александро-Невской лавры просто так не пройти. Кругом зеваки, для которых похороны бесплатное развлечение, полицейский кордон, запускавший кареты по специальным пропускам, которые выдавала Экспедиция церемониальных дел того же министерства Императорского двора и уделов. Следователя Чернавского, в отличие от его деда и родителей, никто в список лиц, которым положены пропуска, не включал, не по чину, но наглая морда и уверенный вид свое дело делают.

— Па-а-звольте, — важно протянул я, раздвигая зевак, а потом кивая городовым с таким видом, словно только меня и ждут.

А парни в полицейских мундирах, вместо того, чтобы дать отворот-поворот настырному надворному советнику, еще и козырнули. Подозреваю, что питерские городовые, равно как некогда череповецкие, меня в физиономию знают. Считают, коли следователь пришел, значит, ему положено.

И чего я туда пошел? Подозреваю, что из-за своего любимого британского сериала, в котором инспектор Барнаби, вместе с сержантам, присутствуют на похоронах, посматривая — не выдаст ли себя убийца?

Возможно, пошел на кладбище от беспомощности. Время идет, а расследование почти не сдвинулось с места. Улик, которые можно предъявить подозреваемым, у меня нет, а идти допрашивать камердинера и секретаря без «козырей», так и смысла нет.

Сидел, смотрел план оперативно-следственных мероприятий, и думал — с какого боку зайти? Визит к вдове лучше отложить на потом, на после похорон, семью задержанного секретаря жандармы навестили и без меня, а у камердинера вообще семьи не было, жил в доме хозяина. Разумеется, и туда схожу, и с этими встречусь, но не сразу, не за один день.

Так что, поприсутствую на похоронах, посмотрю, авось да какая-нибудь умная мысль приедет. А если будет много народа, а с мыслями туго, то вместо Лазаревского кладбища поверну направо, в Пантеон мастеров искусств. Нет, в Некрополь. Или, как он у нас именуется? Я слышал два названия — Новое Лазаревское и Тихвинское.

Гляну, как выглядит Некрополь, пока здесь нет могил тех людей, которые еще живы, а с некоторыми, вроде Бородина, я даже и знаком. А из тех, кто уже ушел, на чьи могилы можно посмотреть? Помню только надгробие Карамзина, да могилу Федора Михайловича, а где-то, недалеко от них могила Серова. Не Валентина, а его отца.

И что… Ну, сходил, потолкался, ничего подозрительного не заметил, а если бы и заметил, так все равно бы не понял — что именно должно вызывать подозрение?

Кое-кого из знакомых издалека увидел, включая родителей, а еще капитул ордена святой Ксении, едва ли не в полном составе, признаваться никому не стал, потом едва не нарвался на собственного деда, который, как я слышал, грозился внуку голову оторвать. Ну, виноват, помню, что обещался, так некогда же. Генерал, конечно же, простит внука, но голову оторвет.

Зачем я на кладбище ходил, так и не понял. Разве что узрел, что похоронили графа Воронцова-Дашкова недалеко от Ивана Абрамовича Ганнибала, но это мог бы из газет узнать. Впрочем, в утешение вспомню, что и визиты моих любимых детективов на кладбища тоже ни к чему нужному не приводили. Возможно, сценаристу нужно было какое-то количество экранных минут занять.

И вот, сижу в шикарном особняке на Английской набережной, в гостиной, уставленной модной мебелью эпохи которого-то Людовика, напротив женщины в траурном платье. А зеркала, кстати, здесь завешены, а я-то думал, что это провинциальная традиция.

Повод для визита придумал заранее — вернуть семье покойного ордена, снятые с его мундира. Разумеется, у Воронцова-Дашкова сменные награды имелись, их в гроб положили, а эти я лично отмыл с душистым мылом, упаковал. Разумеется, можно и без повода приехать, по долгу службы, но с поводом лучше.

С некоторых пор научился понимать — напускное у человека горе, или нет. Глаза, как говорил мой знакомый художник, это зеркало. И души, и настроения. Впрочем, могу и ошибаться, но глядя на Воронцову-Дашкову, старавшуюся держать себя в руках, осознавал, что ее горе неподдельно.

Графиня потеряла любимого человека. То, что супруги любили друг друга, не сомневаюсь. Все-таки, родили восемь детей, это уже говорит о многом.

Елизавета Андреевна уже пережила в этом году одну утрату — брата Павла, умершего в Париже от болезни сердца, а теперь еще и мужа схоронила.

— Елизавета Андреевна, если вам сегодня тяжело отвечать на вопросы, вы только скажите, и мы с вами встретимся в какой-нибудь другой день, — предложил я.

— Нет, давайте сегодня, тем более, что я сама назначила время. Будет неудобно, что я отвлекла вас от других дел.

Я уже собрался изложить некоторые вопросы, которые обязан был задать — о врагах, о каких-нибудь угрозах, и о причем, от которых, как правило, бывает мало толка, но от двери донеслось:

— Матушка, ты не одна?

На пороге стоял молодой человек в юнкерском мундире и барышня в платье гимназистки.

— Дети, позвольте представить — повела взгляд в мою сторону графиня, — Граф Иван Александрович Чернавский, судебный следователь. Он у нас по служебной надобности, а по какой — сами знаете. А это мой старший сын Иван, и дочь Александра.

Мне пришлось встать и обозначить поклон. Здороваться за руку с юношей в данном случае не было надобности, и ручки маленьким барышня целовать тоже не полагается. А Александра — миленькая, и очень серьезная барышня, показалась знакомой.

— Иван, Сашенька, давайте мы отложим наш разговор на потом, — попросила графиня. — Наверное, Ивану Александровичу лучше поговорить с каждым из нас отдельно.

Молодец, госпожа Воронцова-Дашкова. Другая бы, на ее месте, ахала, да разводила руками — дескать, о чем я могу вам поведать? А здесь совершенно правильный подход. Но мне совершенно необязательно допрашивать каждого из членов семьи, я могу и со всеми сразу поговорить. Персонально можно потом.

— Елизавета Андреевна, если ваши дети желают присутствовать, у меня возражений нет. Напротив, не исключено, что общими усилиями мы с вами что-то и придумаем.

Графиня Воронцова-Дашкова кивнула детям на стулья, и те чинно уселись, поглядывая то на меня, то на мать.

Иной раз знаешь, о чем станешь говорить, что спрашивать, но как же сложно бывает просто начать разговор. Так с барышни и начну. Как мне к ней обращаться?

— Простите, Александра… Илларионовна, а мы с вами не могли где-то встречаться?

— Могли, — кивнула Воронцова-Дашкова-младшая. — И мы с вами уже встречались. Вы приходили в нашу гимназию, и пели вместе с Полиной Онцифировой, вашей крестовой сестрой.

Точно. Это же она — маленькая серьезная барышня, передавшая мне гитару. Так и хотелось узнать — а понравился ли концерт, но сейчас не время и не место. А эта барышня, значит, из рода Воронцовых-Дашковых? Хорошая компания у Полинки. Дочки вельмож, папиросных магнатов. Впрочем, а кто еще должен учиться в гимназии, где за обучение берут в десять раз больше, нежели в Мариинской?

Так, а что это я достоинство сестренки умаляю? Это одноклассницам честь, что учатся вместе с сестрой героя. Героя анекдотов, блин. А сестричка моя, между прочем, превосходно рисует и рассказы помогает писать.

Я улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка была сдержанной и приличествующей дому, в котором еще не прошло и сорока дней после смерти хозяина.

— Я тоже когда-то заканчивала гимназию мадам Бернс, — сообщила хозяйка. — Правда, немного позже, нежели ваша матушка, но я знаю вашу семейную историю. Помнится, мы очень завидовали Ольге Веригиной. Так романтично!

Теперь уже и графиня позволила себе улыбнуться, пусть ее улыбка и получилась слегка вымученной. Понятно, что Елизавета Шувалова позже гимназию закончила, нежели мадмуазель Веригина, потому что графине Воронцовой-Дашковой сорок лет, а графине Чернавской-старшей сорок пять.

Господи, до чего же мои здешние родители молодые!

У нас появилась точка соприкосновения — гимназия мадам Бернс. Значит, я уже не буду восприниматься как совершенно чужой человек, это и хорошо.

Вообще-то, первый вопрос, который задается в подобных случаях — о врагах и недоброжелателях. Но явных врагов у министра быть не должно — уж слишком он крупная фигура, чтобы враги себя на обозрение выставили, а тайные, тем более бы себя не выдали.

— Я веду дело по факту убийства Иллариона Ивановича, поэтому мне важно знать не только официальные сведения, но и такие, о которых могут знать только члены семьи. Иной раз бывает достаточно какой-то фразы, намека.

— Простите, а какой в этом смысл? — удивилась вдова, а ее сын, ломким баском поддержал мать:

— Нам сказали, что убийцы батюшки уже изобличены и задержаны.

Наверное, следует говорить в иной последовательности — задержаны и изобличены. Поправлять не стану.

— Увы, все не так просто, — заметил я — Скажу вам совершенно откровенно, что пока у меня нет ни одного веского аргумента в пользу того, что камердинер Иллариона Ивановича или его личный секретарь причастны к убийству, я им даже обвинение не могу предъявить, потому что и косвенных доказательств нет.

— Подождите, господин следователь, — слегка растерянно сказал юнкер Воронцов-Дашков, — но это же очевидно, что батюшку убил либо дядька Семен, либо господин Новиков. Кроме них некому.

— С точки зрения здравого смысла, да, очевидно, — согласился я с утверждением, но уточнил: — А вот с точки зрения закона, вины за ними никакой нет. То, что они ехали в соседнем вагоне со своим сюзереном, двери были не заперты, ничего не доказывает и не делает их убийцами. Нет ни свидетелей, которые что-то видели, нет орудия преступления, а если и остались какие-то улики, то их уничтожил пожар. Единственная надежда, что кто-то из них сам сознается в содеянном, но оба все отрицают.

— Так надо их… — начал давать инструкцию юнкер, присовокупив к этому удар кулака по своей собственной ладони, но на него сразу же устремились возмущенные взгляды и матери, и сестры.

— Нет, Иван Илларионович, — покачал я головой. — Жесткие меры, при проведения допроса, ничего не дадут. Тем более, что они строжайше запрещены законом. А самое главное, что всегда следует учитывать, что при расследовании может возникнуть какая-то не просчитанная ситуация, а реальным убийцей может оказаться совсем иное лицо. Да-да, шанс очень мал, но он все-таки есть. В моей практике нечто подобное уже было.

Ну да, было. В уездном городе Кириллове, где отставной любовник прикончил и соперника, и свою женщину, а тамошний урядник решил назначить виноватым убитого. Но про свой провинциальный опыт в особняке на Английской набережной говорить не стоит.

Теоретически, и камердинера и секретаря можно подвергнуть непрерывному допросу (жандармы умеют), нервы у них не выдержат, во всем признаются. Но это не мой метод.

— Моя задача, как следователя, подобрать ключик, который откроет ящик истины. Нужна какая-то зацепка, благодаря которой я сумею воздействовать на подследственного. К чему следует апеллировать? К чести, совести? Мне важно отыскать какую-то мелочь, кончик какой-то ниточки, чтобы размотать весь клубок.

Чтобы отыскать и изобличить убийцу, нужно изучить еще и саму жертву. Опять-таки, для убийства важен мотив. Как в английском праве — имелся мотив, имелась возможность, значит виновен, а слова подозреваемого уже ничего не стоят. Дайте мне хотя бы намек на мотив!

— Скажите, Илларион Иванович доверял своему камердинеру? — спросил я, потом уточнил: — Господин министр не собирался его уволить?

Мать и дети переглянулись. Графиня пожала плечами:

— Насколько я знаю, не собирался. Мы вообще никогда не заводили разговор о камердинере. И, вообще… В комнатах он появлялся редко, жил у себя, во флигеле. Мужу на службе он был не нужен, там у него и секретари и канцеляристы, а здесь ему мундиры чистили горничные, они же и горячую воду для бритья подавали, и ванну набирали. И одевался мой супруг без посторонней помощи. Семен у нас на особом положении был, он Иллариона Ивановича только в поездках сопровождал.

— Знакомо, — кивнул я. — Мы тоже почти не видим отцовского камердинера, а если он нужен, приходится ловить. И приказы не слишком охотно выполняет. Дескать — он слуга хозяина.

Вот, пожаловался я на старика. Но ничего страшного, для поддержания разговора. Вишь, какие у нас проблемы — камердинеры выеживаются, жемчуг мелкий.

— Это точно, — поддержал меня юный граф Воронцов-Дашков. — Я как-то Семена за папиросами посылал, так не пошел. Говорит — барин не приказывали.

Вообще-то, мальчишка мог бы и сам за папиросами сбегать, а не пожилого человека гонять. Вон, я Степана за папиросами не посылаю.

— Иван, а ты разве куришь? — возмутилась Елизавета Андреевна, а ее сын не смутился. Все-таки, парень уже взрослый, да и отношение к курению в этой реальности иное, чем в моей. Да и в моей… Знаю, что старшеклассникам, иной раз, сами родители сигареты покупают.

Но пусть мать и сын отношения к вредным привычкам без меня выясняют.

— То есть, каких-то обид на своего хозяина у камердинера не было? — резюмировал я. — А если и были, то вам они неизвестны?

— Совершенно верно, — кивнула хозяйка.

Я тоже кивнул и задал очередной вопрос:

— Частенько у генералов — действующих ли, отставных, в качестве камердинера выступают бывшие денщики. У моей тетушки-генеральши в Москве почти вся прислуга, включая дворников, сторожей состоит из бывших подчиненных ее мужа.

У генерала Веригина тоже прислуга из отставников, правда, денщик уже умер от старости.

— У Иллариона Ивановича так же все было, — сообщила вдова. — У него поначалу Василий служил в денщиках. Мы, когда поженились, он уже в денщиках состоял. И служил долго. Наверное, даже дети его помнят.

— Я помню, — кивнул юнкер. — Дядька Василий отставным подпрапорщиком был, он вместе с батюшкой еще на Кавказе служил, потом в Крыму.

— И я его помню, — вступила в разговор Александра Илларионовна. — У него еще дочка была, моя ровесница. Или постарше.

— У Василия была дочка? — удивилась Елизавета Андреевна. — Саша, а тебе это откуда известно?

— Он с ней вместе к дяде Семену приходил, в Парголово, когда мы гостили у дяди Павла… у покойного дяди. Приходил, но в дом зайти побоялся, — ответила барышня. — Но это давно было, только и помню, что я ее конфеткой угостила, а потом меня бонна позвала.

— А я и не знала, что у Василия дочка есть, — удивилась графиня. — Маркелов, он ведь и женат не был. Саша, а ты уверена?

— Нет, маменька, не уверена, — покачала головой гимназистка. — Просто с ним девочка была, я и подумала, что это дочь.

В принципе, тот факт, что бывший денщик не был женат, не может отменить существование ребенка. С другой стороны — мало ли какая девочка могла прийти вместе с Василием? Допустим, дочь другого смотрителя. Так, а о каком Маркелове зашла речь? Это же фамилия камердинера.

— Василий Маркелов и камердинер Маркелов родственники? — предположил я.

— Братья родные, — подтвердила Елизавета Андреевна. — Василий постарше — не то лет на пять, не то больше, он Иллариона Ивановича попросил младшего брата на службу взять. И тоже, давненько это было — не то десять, не то лет восемь назад. Семен поначалу в простых лакеях служил, а когда Василия рассчитали, муж его в камердинеры взял. Там ведь ничего сложного нет, да и работать редко приходится.

— А за что Василия рассчитали? — полюбопытствовал я.

Графиня и ее дети переглянулись, смутились.

— Украл что-то из дома? — предположил я, потом догадался: — Пить начал?

— Совершенно верно, — грустно улыбнулась графиня. — Василий, вместе с супругом… покойным, в Болгарии был, в Ращукском отряде. Ну, про отряд вы от деда знаете.

От деда я про отряд ничего не знал, не рассказывал генерал Веригин про свои подвиги, да и про то, что Воронцов-Дашков тоже в Ращукском отряде служил, первый раз слышу. Впрочем, ежели Илларион Иванович до своей министерской карьеры был генералом, то «горячих точек» не миновал.

Но перед ликом вдовы я сделал всезнающий вид — дескать, конечно же знаю, как без этого?

— Василия в Болгарии в какой-то стычке в колено ранили, ногу ему сохранили, но хромать стал. А после лазарета супруг его в столицу отослал — куда же хромому, да на войне? В доме он жил, работой не нагружали, даже жалованье платили. А у него нога постоянно болела, вот он и начал прикладываться.

Дальше можно не продолжать. Увечный денщик испытывал боль в колене, и лечился исконно русским способом. Потихонечку да полегонечку, а там и спился.

— Муж с войны пришел, в камердинеры Семена взял, а Василия в Парголово отправили, с глаз долой. Куда его деть? День трезвым ходит, неделю пьяным. Когда трезвый, клялся-божился, а потом опять за свое. Иной раз и драки затевал, песни петь принимался. Вон, как-то даже с дворецким подрался. Жалели, конечно, но сколько можно жалеть? В Парголово у нашей семьи парк, там смотрители нужны, сторожа. Решили — пусть живет. Проку от него никакого, но и не навредит. Жалованье у смотрителя маленькое — два рубля, но сторожка есть, да и кормят на кухне.

Что ж, неплохой вариант. Я бы даже сказал — гуманный. Можно сказать, хозяева своего слугу на пенсию определили. Кормят, крыша над головой, а два рубля можно на водку пустить. Вон, я сам со своей кухаркой-алкоголичкой в Череповце поступил жестче. Уволил, да и все. И совесть меня почему-то не мучает. Но здесь другое. Как-никак, бывший денщик кровь пролил, да и знаком с ним барин давно, просто так из жизни не выбросишь.

— Но что с ним дальше стало, я и не знаю, — продолжила графиня. — Может и жив, а может и нет.