Глава 17 · Русский перевод «Капитала»

Почему я не люблю прислугу мужского пола? Да, именно что мужского, потому что к женщинам, вроде горничных, кухарок и прачек отношусь с уважением. А вот камердинеров, дворецких и прочих лакеев не жалую. Возможно, сказывается коммунистическое воспитание со стороны деда, любившего цитировать Грибоедова, возможно, какие-то личные установки.

Видимо, поэтому я заранее отнесся к дворецкому Евдокиму, назначенному моим гидом, с некоторым… Нет, не презрением, а с недоверием, возможно — с пренебрежением.

В своей жизни я встречаюсь с такой категорией слуг, как дворецкий, второй раз в жизни. Первый раз это было в Череповце, в доме покойного предводителя дворянства Сомова.

Дворецкий Воронцовых-Дашковых не выглядел классическим дворецким из сериалов, и был даже менее презентабелен, нежели провинциальный слуга Сомовых (не вспомню, как его звали?). Лет сорок, не больше, без бороды и усов, и даже без бакенбард, и одет достаточно просто — в серый сюртук, и серые же штаны. А смотрит так… Вот, прямо сейчас взял бы, да в лоб и дал.

Левое крыло особняка Воронцовых-Дашковых отведено под прислугу и под кухню. Тоже, как и у нас, только тут масштабы побольше. Соответственно, прислуги больше.

— Вот в этих комнатах горничные живут, — указал дворецкий на две двери. Ткнул пальцем прямо по коридору: — А там мужская прислуга — три комнаты.

— Горничных у вас сколько? — зачем-то поинтересовался я. Ладно, если бы убийство произошло на территории самого особняка, был бы смысл, а так-то зачем? Наверное, из любопытства.

— Двенадцать девок, — ответил Евдоким. Опережая мой следующий вопрос ответил: — Мужская прислуга у нас из шести человек состоит.

Получается, женщины живут по шесть человек в комнате, а мужчины по двое? Несправедливо.

— А у женатых свои комнаты?

— Так не держат господа женатых. Горничная, если замуж выйдет, съезжает, а мужики все сплошь холостые. Кому жениться приспичит, могут на летнюю дачу отъехать, и там жить.

— И сам ты тоже не женат? — поинтересовался я.

— Мы, ваше сиятельство, обязаны покой наших хозяев сохранять, нам не до глупостей, — сурово отозвался Евдоким.

Ишь ты, как отвечает. А ведь не подкопаешься.

— Молодец. Хвалю. Пойдем, комнату Меркулова покажешь, — кивнул я в сторону дверей мужской прислуги. — Он вместе с кем жил?

— Один он жил, — ответствовал дворецкий. — У него своя комната имеется, и у меня своя есть, а остальные вместе живут.

Ясно. Дворецкий, он главный над прислугой, поэтому свои «апартаменты» имеет, и у камердинера особый статус.

Комната Меркулова была заперта, но Евдоким вытащил из кармана целую связку ключей, безошибочно отыскал нужный, вставил в замочную скважину и открыл.

— Прошу вас, ваше сиятельство.

— Благодарствую, — кивнул я, входя внутрь.

Тоже, кстати, пришлось над собой усилие делать, чтобы запомнить — кому говорить благодарю, а кому — благодарствую.

— Комнату кто-нибудь осматривал? — поинтересовался я.

— А кто ее осматривать должен? — удивился дворецкий. — Я пару раз заглядывал, вот и все.

— То есть, ни жандармы не приходили, ни полиция? — уточнил я.

— А кто бы их впустил без разрешения их сиятельств?

Ответы дворецкого мне уже не нравятся. И ведет он себя нагловато. Ведь знает, что я граф, надворный советник, а отвечает вопросом на вопрос. Или я себя накручиваю? Нет, не накручиваю. Дворецкий ведет себя как персональный водитель большого начальника, считающий, что коли он самого начальника возит, так и он теперь не просто водитель, а особа приближенная. Но у холуйков с большим стажем это нормальное явление.

— Евдоким, я тебе какой вопрос задал?

— Так я, это… — начал дворецкий, но тут я его перебил:

— Я тебе задал простой вопрос — проводил ли кто-нибудь осмотр комнаты, а не о том, что разрешат их сиятельства осмотр учинять, нет ли. О разрешениях я не с тобой разговаривать стану, а с госпожой Воронцовой-Дашковой.

— Так ваше сиятельство…

— Стоп, — поднял я руку. — Давай-ка без лишних слов. Я задаю вопрос, ты мне даешь ответ. Ясно?

Дворецкий, хоть и наглец, но далеко не дурак.

— Так точно, ваше сиятельство, все ясно. Отвечаю, что ни жандармов, ни полиции в комнате не было.

— Вот, теперь почти хорошо.

Кажется, Евдоким хотел спросить, а почему почти, но не решился.

Итак, место, где проживал подозреваемый. План рисовать? Нет, смысла не вижу. Ну что тут можно сказать? Разумеется, справа, в «красном» углу, иконостас, на который я тотчас же перекрестился, слева, вдоль стены, узкая металлическая кровать. Под окном здоровенный сундук. Еще имеется табурет. А уж совсем хорошо, что в комнатке имеется часть печки. Стало быть, не мерзнет Меркулов.

— А стол где? — поинтересовался я. — Шкаф для верхней одежды?

— А зачем ему стол? — удивился дворецкий, но потом спохватился: — Виноват, ваше сиятельство, отвечаю по сути. Стола нет, потому что он тут не нужен. Кушал Семен Никифорович на кухне, вместе со всеми, а коли читать хотел — так прямо на койке и читал. Вон, свечку на табуретку ставил, чтобы света побольше, так и хватало. Лампу керосиновую мог взять, но у нас тут всего три лампы, их девки утаскивают. А шкафа у него не было, потому как он сам деревенский, все вещи в сундуке хранил, а пальто с шубой на гвоздик вешал.

Точно, шуба висит. Пальто, вероятней всего, он с собой брал, оно теперь на Шпалерной, вместе с хозяином. А почему лампы девки к себе утаскивают? Или от керосинок света больше, а горничным нужно причепуриться? Надо у наших девушек спросить.

М-да, обстановка спартанская. Хотя бы какую-нибудь тумбочку завел, где мыльно-рыльные принадлежности хранить. Неужели все в сундуке?

Так, с мебелью, это ладно, но что-то мне сейчас такое дворецкий сказал? Да, такое, нехарактерное для прислуги. А, понял.

— Евдоким, так ты говоришь, Меркулов читать любит?

— Так точно, ваше сиятельство, читать любит.

Так, теперь дворецкий отвечает так, как и положено отвечать. Но кажется, палку я малость перегнул.

— Не странно ли, что камердинер читать любит? Не подозрительно? Ему что, работы мало?

На такой вопрос простого ответа нет, а отвечать дворецкий обязан.

— Так у него и работы-то не было. По дому он ничего не делал, потому что он личный слуга господина графа, а его сиятельство постоянно на службе был. Вот, камердинер день-деньской тут сидит и читает. Но уж лучше пусть книги читает, чем водку пьет.

— А какие книги читал?

— Так разные, ваше сиятельство. У его сиятельства… покойного, библиотека большая, он дозволял, чтобы слуги книги читали. Только наказывал, чтобы не пачкали, и записочку оставляли, какую книгу и кто взял.

Ишь ты, граф Воронцов-Дашков! Не запрещал прислуге книги из своей библиотеки брать. Молодец.

— И много таких, из прислуги, кто книги из графской библиотеки читал? — поинтересовался я.

— Так кроме Меркулова никто не читал. Когда же нам читать? Работы много, нам не до книг, а книги только бездельники читают.

Золотые слова! Подписываюсь. Если книги читают только бездельники, значит, нужно покончить с книгами. Не будет книг, не будет бездельников. Есть еще один вариант борьбы с бездельниками — покончить с писателями. Нет писателей, не будет книг, не будет бездельников.

Хм… Но тогда водку начнут пить.

— Меркулов с кем-то общался? — поинтересовался я. — В гости ходил?

— Так ни с кем он не общался, — пожал плечами дворецкий. — И в гости ни к кому не ходил, и сам гостей не водил.

— А с братом?

— Пропал куда-то Василий. Он раньше смотрителем служил, в парке, а потом исчез. Может и помер уже, а может ушел куда. Но я за парк не отвечаю, у меня в доме забот хватает.

— А какие Семен книги читал?

— Так кто его знает? Какие-то читал, но я внимания не обратил. Коли его сиятельство дозволяет читать, так чего лезть? Вроде… — призадумался дворецкий. — Что-то про сыщиков, а еще он всякие справочники медицинские читать любил, календари.

Ага, все ясно. Читал Меркулов развлекательную литературу.

Начнем осмотр с сундука. Я начал методично доставать вещи, складывать их на кровать. Пока ничего интересного. Сверху нательное белье, в основном, новое. Имеются запасные штаны. Теперь пошли узкие половички. Они-то зачем в сундуке?

А тут… Какие-то железки, завернутые в газеты. Разумеется, развернул.

Точно, что на бомбу или снайперскую винтовку не похоже, напоминает какие-то запчасти, громоздкие и тяжелые. Не иначе, Меркулов хранил детали от паровой машины.

Теперь опять половички, а вот, наконец, сундук показал свое дно. Кажется, ничего интересного. Ни прокламаций, ни схемы, как изготовить взрывное устройство в домашних условиях.

Стоп, а тут, в уголке? Да, какая-то книга.

А это что за книга? Толстая. Не меньше шестисот страниц. Переплет самодельный, потертый, на обложке и на корешке названия нет. А что на титульной странице?

О…

(дальше у меня почти вырвалось слово, непечатное и нецензурное)

Картина Репина «Приплыли». Нет, Репин такой картины не писал, это тоже штамп.

Кажется, я ненадолго потерял дар речи, потому что увидел… «Капитал» Карла Маркса, изданный Поляковым в 1872 году. Написано, что переведено с немецкого, но не указано кем. А вот я знаю, что первый перевод «Капитала» осуществляли Герман Лопатин и Михаил Бакунин.

Нет, меня не столько удивило, что увидел книгу, как таковую, Издавалась она легально, пометка цензурного комитета имеется, значит, ничего незаконного нет. Могла в любой библиотеке попасться. Удивило, что книга оказалась в сундуке камердинера. Слуги читают Маркса? А я ведь только что про развлекательную литературу думал. Хм…

Книгу изымаю без рассуждений. А еще в идеале бы ее отжать для собственной библиотеки. Нет, отжать неприлично, но я бы за эту книгу сто рублей отдал не глядя. Первый русский перевод «Капитала»! Обалдеть!

Нет, читать эту книгу не стану, точно знаю, что не осилю, уже делал попытку, но не сумел. А вот на полку поставить, шикарно.

Впрочем, сто рублей, это я погорячился. «Капитал» издавался легально, значит, в книжных лавках он может быть. Или запретили, а тираж уничтожили? Не знаю, но можно выяснить.

Перелистнув еще несколько страниц, пришел в еще большее замешательство — тут на полях галочка стоит, там пометка, слово «стоимость» зачеркнуто и от руки вписано «ценность». Еще пометки, помарки. Тут исправлено, там подчеркнуто.

Камердинер Меркулов исправлял «Капитал»?

Так, пораскинем мозгами. В каком случае человек вносит правку в другую книгу, да еще и переведенную с чужого языка? Очевидно, если этот человек знаком с первоисточником, а имеющийся перевод его не устраивает. Семен Меркулов марксист, да еще и знаток немецкого языка?

— Евдоким, а камердинер немецкий язык знает? — поинтересовался я.

Дворецкий только пожал плечами.

— Не могу знать, ваше сиятельство. Он мне не говорил, а я не спрашивал.

М-да, еще раз приплыли. «Капитал» и на русском-то не всякому умнику под силу. А чтобы прочитать фундаментальную книгу марксизма на чужом языке, нужно немецкий язык не просто знать, а знать очень хорошо. А уж чтобы осознавать, что прежний перевод неудачный, это… В моей реальности для этого нужно иметь за плечами спецшколу, вроде Питершуле и факультет иностранных языков, а еще практику. А в здешней… Как минимум, закончить курс классической гимназии.

Нет, не поверю, что крестьянин, пусть даже получивший какое-то образование, сумел справиться с переводом.

— Евдоким, присядь-ка на кровать, — кивнул я дворецкому. Увидев, что тот намеревается артачиться, вложил в голос строгость:

— Присядь, я кому сказал⁈

Дворецкий покорно уселся на застеленную постель, сложил руки крест-накрест и посмотрел на меня с выражением полной покорности.

Ишь, а поза-то у тебя закрытая. Ничего, мы тебя щаз раскроем.

— Скажи-ка мне Евдоким, а что входит в обязанности дворецкого? — спросил я.

— Как это что? — удивился тот, но поймав мой взгляд принялся перечислять: — За порядком в доме смотреть, за прислугой следить, деньги повару на провизию выдавать…

— Ну, это я понимаю. А ходит ли в твои обязанности проверять — кого ты на службу берешь? — поинтересовался я и уточнил. — Я сейчас про Меркулова спрашиваю. Скажем, тебе известно, как он жил до поступления на службу, какое образование получил?

— Так, а что про Семена-то спрашивать? — вытаращился дворецкий. — Его Василий, бывший денщик его сиятельства порекомендовал, тем более, что Семен ему родным братом доводится. Что тут проверять-то? А про образование я не спрашивал. Знаю только, что грамотный, так камердинеру и положено грамотным быть, а как иначе? Ему и записочки иной раз читать приходится, и за его сиятельство писать, если секретаря поблизости нет.

— Так ты вообще не интересовался — где он прежде жил, чем занимался?

Ишь ты, у меня даже в рифму получилось вопрос задать.

— Знаю, что раньше он в Полюстрове жил, крепостным крестьянином графа Кушелев-Безбородко был. Еще знаю, что сам Семен не крестьянствовал, а при паровой машине служил, которую господин граф из Англии выписал, чтобы воду целебную согревать. Потом, как реформа прошла, он и продолжал при той машине служить. Потом, вроде, пожар там случился, машина паровая сгорела, а Семен на каких-то дачах служить стал. Вроде, и за истопника был, и за плотника. Дач там много, работы хватает. Ну, потом он к Его сиятельству на службу пришел.

То есть, вряд ли Меркулов мог немецкий язык изучить настолько хорошо, чтобы «Капитал» переводить. Но то, что человек имел какое-то образование, это понятно, а иначе бы к паровой машине не допустили.

— Так вы, ваше сиятельство, о том лучше самого Семена спросите, он вам больше расскажет, чем я.

Опять уходит от ответа? Я смерил дворецкого взглядом, потом произнес:

— Евдоким, друг ты мой драгоценный, что бы я без тебя делал? Точно, сам бы не догадался Семена спросить…

Дворецкий вскочил и вытянулся, держа руки по швам.

— Виноват, ваше сиятельство.

— Вот так-то лучше, — похвалил я Евдокима. Мне стало немного неловко перед человеком, который был меня старше, но повторюсь, что лакеев не люблю. А уж когда они начинают наглеть, тем более. Наставительно произнес:

— Когда тебе задают вопрос, обязан не него отвечать, а не перекидывать свой ответ. Про Семена Меркулова я сам знаю, что у него спрашивать. Я сейчас спрашиваю тебя — ты знаешь, где учился Семен Меркулов? Он что-нибудь говорил?

Евдоким призадумался. Пожал плечами, потом ответил:

— Слышал, что грамоте его в Полюстрове какая-то барынька научила, когда он мальчишкой был. Вроде, жена его сиятельства Кушелева-Безбородко школу в своем имении держала.

Вполне правдоподобно. Скучающие барыни в имениях, иной раз, занимались и полезным делом. Крестьянских детей грамоте учили. Но сто пудов, что немецкий язык она не преподавала. Зачем крестьянам язык?

Я еще разок перелистал книгу. Опять обратил внимание на многочисленные пометки, а потом обнаружил записку, которой была заложена двухсотая страница. Там правок особенно много.

Записка небольшая, сложена вдвое. Бумага старая, чернила тоже. Впрочем, старая-то старая, но не слишком. Возможно, написано лет десять назад, а может — пятнадцать. Почерк, определенно, женский.

И что в записке?

"Liebe Sophia, meine liebe Freundin,

ich traue der Post meine Briefe nicht an, deshalb habe ich beschlossen, die Gelegenheit zu nutzen, um dir noch ein paar Seiten meiner Übersetzung von Herrn Marx zu schicken. Ich habe diese Arbeit zusammen mit unserem Gymnasiallehrer gemacht.

Deine Vera".

Немецкий язык я так и не сподобился выучить, надобности в этом нет. Попрошу кого-нибудь, переведут. Но общий смысл послания мне понятен.

Значит, некая Вера пишет записочку своей подруге Соне о том, что почте не доверяет (я бы почте тоже не доверял), и посылает… С кем посылает, не знаю, но то, что речь идет о господине Марксе, понятно. Еще понятно, что не самого Карла Маркса посылает, а нечто такое, с ним связанное. Вероятно, какие-то новые тексты, переведенные с немецкого на русский.

Эх, как жалко, что нет конверта, там бы и штамп, и обратный адрес, и имя.

М-да, похоже, что я-таки вляпался в политику. Или нет?