Глава 18 · Бремя выбора

Записочку, обнаруженную в сундуке камердинера, жандармский ротмистр Белов перевел за пару минут, не заглядывая в словарь.

— Дорогая подруга Софья, почте не доверяю, поэтому посылаю тебе с оказией еще несколько страниц моего перевода г-на Маркса. В работе мне помогал преподаватель нашей гимназии. Твоя Вера, — прочитал ротмистр прямо с листа, а потом посмотрел на меня с некоторой обидой:

— Иван Александрович, вы мое знание немецкого языка проверяете?

— Господь с вами, Валерий Александрович, — хмыкнул я и попытался объяснить: — Скорее, свое собственное знание проверяю. Я перевести-то перевел, но засомневался — все ли правильно понял? У меня с немецким языком полный капут. Супругу просить неловко, да и нельзя женщин в служебные дела посвящать, поэтому вас решил немножечко поднапрячь.

Судя по тому, как жандармский ротмистр захлопал глазами, он мне не поверил. Прямо-таки во взгляде читалось — не может такого быть, чтобы выпускник классической гимназии и университета плохо знал немецкий язык. Наверное, в силу принадлежности к жандармскому корпусу, Валерию Александровичу всюду подвохи мерещатся. Значит, о том, что немецким я вообще не владею, лучше промолчу.

— Значит, в сундуке вы обнаружили письмо, касающееся перевода с немецкого «Капитала» господина Маркса? — спросил Белов.

Зачем он переспрашивает? Я же ему сразу про обыск рассказал, и про находки. Книгу в свой кабинет отвез, в напольный «сейф» запер, а уж с записочкой к нему и прикатил, благо, что время до конца рабочего дня у нас есть, а посвятить в результаты человека необходимо. Все-таки, по данному убийству мы с ротмистром работаем вместе.

Сижу сейчас в кабинете начальника отделения на первом этаже Николаевского вокзала, гляжу в окно, любуюсь на паровозы, а еще думаю — не стоит ли форточку закрыть? Ну до чего же тут дымом воняет, и пар еще сюда лезет. Я ведь уже в запахах дыма разбираться научился, понял, что если в топку загрузили каменный уголь, то пахнет по-другому, нежели от дров. Древесный дым он как-то помягче, породнее, а «каменноугольный» он резкий. Но у нас, в большинстве своем, паровозы на дровах бегают, потому что уголь доставлять далеко и дорого, а леса кругом много. Правда, вокруг столицы все уже вырублено, зато в других местах достаточно. Вот, как построим железную дорогу от Череповца, так леса еще больше навезем.

Виноват. Опять отвлекся.

Кабинет у ротмистра Белова большой, побольше моего, а вот комната для подчиненных не очень. И всего лишь одна комнатушка для задержанных. Это что, издержки бюрократии?

По меркам моего, «прошлобудущего» времени какой пост занимает ротмистр Белов? Видимо, начальник отделения транспортной полиции? Ну, как-то так.

Еще портрет императора на стене мне не нравится. Понимаю, что типовая работа, халтура для начинающих художников, которые портреты малюют, но все равно… Мрачный какой-то государь получился, харя… виноват, физиономия наглая, а борода у него… нечесаная. Увидел бы командор ордена святой Ксении свой портрет — обиделся бы.

Но у ротмистра, по крайней мере, портрет висит, а у меня ничего нет. Это в фильмах всегда показывают, что у всех чиновников обязательно портреты висят! Не напасешься, портретов-то, если по кабинетам следователей их вешать.

Упущение с моей стороны. Пожалуй, узнаю, где можно портрет государя заказать, приобрету, и распоряжусь, чтобы приколотили. Выкажу верноподданническое настроение, поддержу какого-нибудь художника. И заодно, кстати, стенку прикрою — там кое-где краска облупилась.

И чего это ротмистр призадумался? Ну да, весь из себя задумчивый. Может, он дыма паровозного нанюхался, голова заболела? Сидит, понимаете ли, разглаживает записочку.

— Валерий Александрович, что случилось? — забеспокоился я, осторожно вытаскивая послание некой Веры к неизвестной мне Софье, и убирая ее в папочку. Заметил: — Вы тут, прямо-таки с лица… э-э спали, побледнели.

— Да нет, Иван Александрович, это вам показалось, — натянуто улыбнулся Белов. — Тут, просто, такое дело…

Нет, определенно ротмистр темнит, что-то скрывает. Что за тайны отдельно взятого отделения? Почему я не знаю? И не люблю, если появляются тайны, касающиеся меня самого.

— Валерий Александрович, я же вижу, что что-то случилось, а вы мне не желаете говорить. Вот я от вас ничего не скрываю, все на виду. Вам не кажется, что это не совсем честно получается? Я вам и улики предоставляю, и свои рассуждения, а вы? Прилично ли офицеру от коллеги что-то утаивать?

Казалось бы, где господин жандарм, а где честность? Но нет, как раз жандармские офицеры у нас, в основном, самые честные и есть. Их же из гвардейских полков набирают, а то и прямо из училищ. Они за свою честь аж трясутся. Вот я и сделал слегка обиженный вид, намекая — дескать, ну я-то со всею душой, дозволяю ротмистру целого графа и кавалера попросту, по имени и отчеству звать, словно друга.

Сейчас додавлю я жандарма.

— А я-то, Валерий Александрович посчитал, что мы с вами одно дело делаем, и я от вас никаких секретов не имею. Жаль. Неужели не скажете?

— Не могу… Простите, Иван Александрович. И подличать в отношение вас не хочется, и сказать не имею право.

И впрямь, расстраивается человек.

— Валерий Александрович, вы хотя бы мне намекните, — попросил я. Покрутив рукой в воздухе, сделал свой любимый жест «вкручивания лампочки» и предложил: — Что-нибудь… н-ну, или так, или этак. Чтобы и я себя дураком не считал, и чтобы вы своего слова не нарушили.

— Могу лишь сказать, что позавчера меня вызывали к самому… — ответил ротмистр, подняв глаза вверх.

Вот это уже интересней. Кто же у нас такой начальник, чтобы жандармский офицер очи в гору вздел? Понятно, что не государь император и не министр. При всем моем уважении к начальнику жандармского отделения Николаевского вокзала, это не их уровень. Начальник управления? Для ротмистра это начальник, но не такой, чтобы глазки пучить. Так, кажется, я догадываюсь. У министра внутренних дел не один товарищ, а целых два. А вот второй-то, который еще и командует корпусом жандармов, и является для Белова самым страшным зверем.

— Неужели вас вызывали к его высокопревосходительству генерал-лейтенанту Оржевскому? — поинтересовался я. — Вероятно, ваш корпусный начальник приказал, чтобы вы постоянно докладывали ему о деле. Так это ваша прямая обязанность. Все-таки, жандармское управление занимается оперативным расследованием, Петру Васильевичу просто необходимо быть в курсе дел.

А тут еще должна быть и некоторая конкуренция, пусть и внутриведомственная. Корпус жандармов, пусть и считается, что находится в составе департамента полиции, но реально он обладает автономностью. Понятно, что Оржевскому позарез нужно знать все то, что знает и о чем догадывается его коллега Чернавский (это я про отца), но у того имеется «троянский конь» в лице любимого сына.

— Валерий Александрович, вы с чистым сердцем можете отправиться на доклад к командиру корпуса, и доложить, что в результате оперативно-следственных мероприятий обнаружены подозрительные текстовые материалы.

— Я доложу, разумеется, но дело не только в этом, а дело еще и в вас.

Ротмистр встал, сделал несколько шагов по своему кабинету, повернулся ко мне. Кажется, решился.

— Иван Александрович, не взыщите, но у меня приказ. Велено, что ежели я узнаю, что следователь Чернавский в результате расследования отыскал какие-то политические мотивы в убийстве его высокопревосходительства Воронцова-Дашкова, то я обязан вас отстранить от следствия.

Вот те раз. Командир жандармского корпуса белены объелся или похмельем маялся? Отстранить следователя от дела может лишь прокурор. Еще Председатель Окружного суда, Старший председатель судебной палаты, министр юстиции и, само-собой, Его Императорское Величество.

Впрочем, чего это я на генерала-то серчаю? Скорее всего, командир отдельного корпуса жандармов тоже получил приказ от самого государя беречь Чернавского-младшего. Его Величество мог и продублировать указания, данные отцу. Вызвал к себе главного жандарма, да прямо так и сказал — если появится намек на политику, нужно убрать Чернавского. Типа — ослов и ученых в середину каре.

— Отстраняйте, — почти весело разрешил я, потом спросил: — Только, как вы это себе представляете? Вот, чисто технически? Вы мне отдадите приказ самоотстраниться? Так я вам не подчиняюсь. Задержите меня здесь? Так это просто смешно.

— Я знаю, что реально я вас отстранить не могу, — виновато кивнул Белов. — Но мне приказали, а что я могу поделать?

Бедный ротмистр. Как исполнить приказ, ежели такой возможности у него нет?

— Валерий Александрович, для начала не станем пороть горячку, — предложил я. — Я своему начальству о находке пока не докладывал, потому что не успел, к вам поехал, но обещаю, что в самое ближайшее время обо всем доложу.

Соврал, разумеется. Видел сегодня и Бобрищева-Пушкина, и Дыновского, сказал, что побеседовал со вдовой покойного, осмотрел каморку камердинера, но без подробностей. Если бы рассказал начальникам о «Капитале» с поправками, точно, что меня бы прямо сегодня дела лишили. А дело-то интересное, жалко, если отстранят. И, в тоже время, я отцу обещал исполнить приказ государя.

Правильно матушка говорит, что начальник может только такой приказ отдать, который подчиненный в состоянии выполнить.

Как мне самому-то увильнуть? Так, чтобы и расследованием заниматься, и приказ выполнить?

Может, мне дело на титулярного советника Писарева свалить? Доложить прокурору, написать постановление о передаче дела? Клятвенно заверить, что все бумаги я лично коллеге отвезу. Сам Писарев даже и не узнает, что он по раскрытию убийства Воронцова-Дашкова работает, а его подписи мне потом Казначеев раздобудет.

А что, это мысль.

Но мы ее пока в сторонку отложим, не будем торопить события. А Белову я изложу свое видение ситуации.

— Мы пока не можем сказать — имеет ли книга Карла Маркса и записка какое-нибудь отношение к политике. Я выяснил, что камердинер любитель чтения. Он мог попросту найти где-то книгу, засунуть ее в сундук. А на записку просто внимания не обратил. Могло же такое быть? Нужно просто про книгу спросить, вот и все.

Ротмистр Белов кивнул. Судя по прояснившемуся взгляду, решил, что так оно лучше. Есть или нет политика, пока неизвестно, поэтому лучше поспешных выводов не делать, и поэтому дурацких приказов не исполнять.

— Я, кстати, планировал завтра секретаря допросить, а потом и камердинера. Поговорю с ними.

— Думаю, бесполезно, — покачал головой ротмистр. — Я сам допрашивал, поручик Ряшинцев из управления ездил, от корпуса два дознавателя работали, а они на своем стоят и показаний не меняют. Секретарь вообще говорит, что мало что помнит из того вечера. Дескать — пива попил, потом спать лег, заснул мгновенно, словно бы водки выпил, а очнулся от того, что его из вагона вытаскивают.

А ведь до этого таких показаний не было. Мелочь или нет? Врет господин Новиков или на самом деле так было? Кстати, а почему мне протоколы допросов до сих пор не привезли? Я уж не стану скандалить, что жандармы производили допросы без моего ведома, но бумаги они обязаны мне отдать.

Хм… А потому и не отдали, что ничего не добились. Получили бы признательные показания, уже бы шум стоял.

Но про то, что заснул мгновенно возьму себе на заметку. С одной стороны — секретарь человек молодой, сон у него и должен быть крепким, но он почему-то это отметил. Значит, этот факт мы заносим в мой листок «непоняток».

— Да, я же совсем забыл, заговорился с вами, — хлопнул себя по лбу Белов. — Вы же нам поручение давали — пройтись вдоль железной дороги не меньше ста верст, искать либо одежду окровавленную, либо орудие преступления. Три дня искали, ничего не нашли, а нынче вот, пожалуйста. Мне сегодня прислали.

Жандарм полез в стол, вытащил оттуда нож — костяная рукоятка, стальное лезвие. Функциональное назначение определить сложно. Он может и кухонным оказаться, и таким, с которым за грибами ходят. И сделан качественно. Такой не стыдно и на письменный стол положить, чтобы конверты открывать или страницы свежих книг разрезать.

— Неподалеку от станции Чудово отыскался, — пояснил ротмистр. — Обходчик наткнулся, увидел, что прямо в шпале торчит, хотел себе оставить, но узнал, что жандармы железную дорогу прочесывали, улики искали. Вот, он начальнику станции отдал, а тот сюда переслал. Тот это нож, или другой, непонятно, но вдруг он? Я померил — размеры совпадают с теми, что нам доктора в морге называли. Длина три с половиной дюйма, ширина чуть поменьше дюйма.

Видя, как ротмистр лапает возможную улику, захотелось выругаться. Надо было бы осторожненько, аккуратненько взять, упаковать, а потом отправить на Офицерскую улицу, к помощнику начальника Сыскной полиции надворному советнику Виноградову, нашему главному эксперту. Он бы и пальчики снял, сравнил бы с отпечатками подозреваемых. А что теперь?

Обходчик нож в руках подержал, начальник станции, а еще неизвестное количество людей. Так что, теперь, вроде бы, уже и смысла нет.

Нож, если по описанию судить, подходил под потенциальное орудие преступления и по длине, и по ширине клинка. Ржавчины на лезвии нет, стало быть, пролежал под открытым небом недолго. Нож — это хорошо, а если установить, что это и есть орудие убийства, так вообще замечательно. Нет, я процентов на девяносто уверен, что это оно. Не разбрасываются пассажиры поездов ножами, но все равно… Девяносто, это не сто.

Подождите-ка, а что мы теряем, если попытаемся снять отпечатки пальцев с ножа и попытаемся их идентифицировать? В крайнем случае, только время. А время, в нашем деле, всегда теряется.

Отвезу-ка я этот нож на улицу Офицерскую, пусть Виноградов самолично потрудится, или помощника напряжет, канцеляриста Волкова. Вот, пусть отпечатки снимут, смотаются в следственную тюрьму, откатают пальчики у Меркулова и Новикова, сравнят. А ежели выгорит, то я получу хорошее доказательство. Пожалуй, что пора вводить это в доказательную базу.

Не выгорит, так все равно это оружие мне пригодится. В смысле — раскрытию преступления послужит.

Ротмистр Белов с изумлением наблюдал, как я взял листок бумаги и принялся аккуратно упаковывать нож, стараясь не дотрагиваться до него своими руками. Прочитать, что ли ротмистру краткую лекцию об обращении с предметами, изъятыми на месте преступления? Нет, пока смысла нет.

— У вас какая-нибудь бумага на этот нож есть? — спросил я. — Акт изъятия, или рапорт путевого обходчика?

— Да уж какой там рапорт? Обходчик, так тот вообще неграмотным мог быть. Рапорта нет, но имеется сопроводительная записка начальника станции, — ответил Белов, доставая из стола бумагу.

Сопроводительная записка не рапорт, но лучше, чем ничего. Что я стану делать с ножом, происхождение которого неизвестно? А с бумажкой, это другое дело. Из неустановленного ножа он уже превращается в полновесную улику. Проведу потом подробный осмотр, составлю Акт о приобщении к делу. Нет, абсолютно уверен, что и суд, и присяжные будут убеждены, что это орудие преступления.

— Вы мне тоже для дела рапорт напишите, — попросил я жандарма. — Опишете, как розыски проводили, и что они увенчались успехом.

— Каким успехом? — не понял ротмистр.

Ну, парень, всему-то тебя учит надо. И как ты до ротмистра-то дорос?

— Так если бы вы не отдали приказ прочесывать дорогу, обходчик бы этот нож себе взял, стал бы им рыбу чистить. А так он его начальству сдал, — пояснил я. — Так что, вы проявили инициативу.

Спасибо моему бывшему начальнику господину Лентовскому, научившему меня когда-то, что при правильном подходе многие вещи, на которые ты внимания не обращаешь, можно записать себе в положительное сальдо.

Сколько у нас нынче времени? Шести еще нет, если прямо сейчас поймаю извозчика, минут через десять-пятнадцать буду на Офицерской.

Дальше что полагается сделать? Верно, написать для Виноградова письменное задание, в котором будут прописаны вопросы:

Пункт А. Имеются ли на ноже следы пальцев рук, годные для идентификации?

Пункт Б. Совпадают ли следы пальцев рук, отысканные на ноже, с отпечатками пальцев Меркулова или Новикова?

Или, я поступлю еще проще. Приеду, да все на словах обскажу. Понадобится, оформим все рапортом, криминалиста в суд потянем, пусть ответит на вопросы обвинения и защиты.

Но на будущее сделаю для себя зарубку: нужно для нашего брата-следователя специальный бланк разработать, даже в типографии отпечатать, где будет указано, что это направление на дактилоскопическую экспертизу, оставить место под вопросы. И обязательно, что эксперт-криминалист несет ответственность за свою работу.

Ох ты, а ведь в законе-то про ответственность ничего не сказано. Ничего, внесем поправки.

Значит, еду на Офицерскую, а потом нужно отправить записочку господину Наволоцкому, договориться о встрече. Ох ты, я же до сих пор ему о той анонимке для господина Онцифирова не доложил. Собирался, но не до нее стало.

Все? Пожалуй, что и нет.

— Валерий Александрович, еще работа будет. Нужно, чтобы отправили кого-нибудь из своих людей в Москву, а еще понадобится химический анализ. Хотя, с анализом я сам разберусь, а вот Москва за вами.