Глава 4 · Оборотная сторона славы

Господин Онцифиров вызвал меня записочкой, встречу, как водится, назначил в ресторане. На этот раз я не побежал по первому зову, не было надобности, у меня и свои дела имеются, да и Леночку нужно предупредить, что на обед не приду, поэтому согласовывали дня два. Не думаю, что что-то такое срочное, иначе бы сообщил.

Ресторан новый, открылся совсем недавно. Проверим, а если понравится, то можно девчонок сюда водить. Своих, разумеется.

Онцифиров, прежде всего, заказал себе холодца с хреном, графинчик.

Эти блюда (особенно водочка), готовые, поэтому ждать не пришлось. Я же сделал скромный заказ — свинину с тушеной капустой. И, разумеется, чашку кофе до еды, и чашку после. Мой сотрапезник только крякнул, но ничего не сказал.

— Убедился на собственном опыте, что в ресторации нужно смотреть на то, как холодец приготовлен, — изрек Андрей Васильевич, нацеливаясь на кусок. Отрезал, намазал горчицей, прожевал и вдумчиво сообщил: — А ведь неплохо. Пожалуй, в этот ресторан ходить стоит.

Смотреть или пробовать? Впрочем, в данном случае смотреть и означает пробовать.

И чего он по холодцу качество кухни меряет? И что там сложного? Закинул в кастрюлю свиные ножки, водой залил, посолил, морковку порубал, туда же кинул, да и вари полдня. Никакого творчества.

— А вот во Франции экзамен на повара сдают только те, кто правильно яичницу приготовил, — заметил я.

— Яичницу? — вскинул брови Онцифиров.

После этого налил себе рюмочку, покосился на меня:

— Вы, как всегда, не употребляете?

— Рабочий день, могу позволить себе только после семи часов вечера, — отозвался я, принимая от официанта чашку кофе.

Понимаю, что глава департамента может водочку выкушать в разгар рабочего дня, но я-то только судейский чиновник.

— А что там такого сложного с яичницей? — хмыкнул Андрей Васильевич. — Нагреть сковородку, сальцем смазать, а потом яйца разбить, вот и все. С таким делом кто угодно справится, даже мы с вами.

Ишь, сковородку нагреть. Истинные мастера готовят яичницу на холодной сковородке. Жаль, я так не умею.

И что это мне яичница вспомнилась? Наверное, в память о недавнем разносе, что устроила супруга. Да, как такового разноса не было, но больше я на кухню ни ногой! Буду блюсти нормы этикета, как и положено графу. Но про холодец, как критерий ресторанного качества, Аньке расскажу и пусть она своему дядьке о том поведает. Надо только придумать какой-нибудь вариант «череповецкого» холодца. Украсить, чем-нибудь сверху.

— Как там барышня поживает? — спросил Андрей Васильевич, не отрываясь от тарелки.

Спросил равнодушно, как о совершенно чужом человеке. И слух опять резануло, что Андрей Васильевич Онцифиров не назвал Полину дочерью. Ну да, я все понимаю, жена родила от любовника, дочь неродная, воспоминания тяжелые. Но коли принял чужого ребенка, то за шестнадцать лет мог бы и привязаться, и полюбить его как родного. Но нет, значит нет.

Потому, ответил общими словами:

— У Полины все хорошо, на здоровье не жалуется. В гимназии нареканий на нее нет. Отметки не проверяю, врать не стану, домашнее задание тоже. (Кстати, мое упущение. Обязан у младшей сестренки тетради с домашкой смотреть. Вот, как вернусь, все посмотрю. И арифметику, и немецкий язык). Еще в рисовальную школу ходит. Вообще, ваша… Полина очень талантливая барышня, рисует прекрасно.

— А она рисует? — удивился Онцифиров. Пожал плечами: — А я и не знал. Стихи слышал, но стихи еще слабые, незрелые, такие лучше вообще не писать, а если писать, то сразу в печку бросать.

Про стихи, как говорится — без комментариев. Горничная Маша рассказывала, что мать Полины нашла ее тетрадочку со стихами, а потом устроила «разбор» в присутствии гостей. Уж что девчонка пережила, даже и думать боюсь.

И про то, что Полинка книжки иллюстрирует, и за перекидной календарь взялась, и даже Крепкогорского на папиросных пачках изображает, официальному батюшке знать без надобности.

Андрей Васильевич задал свой вопрос лишь формально, из вежливости. Хотел бы глава азиатской дипломатии о Полине узнать, давно бы к нам в гости приехал. Я ему в прошлый раз говорил — двери нашего дома ему открыты, приезжайте. Официальный отец не рвется навестить свою дочь, да и Полина не вспоминает ни его, ни родную мать, пребывающую нынче в психушке. Надеюсь, что со временем моя крестовая сестренка оттает душой, а потом свою мать простит.

— Опять задам вам вопрос — я что-нибудь вам должен? Мне до сих пор неловко, что вы тратите свои деньги на дочь моей супруги.

— Да ну, какие там деньги, — отмахнулся я. — Денег на нее тратится не так и много, не переживайте. Полина у нас в статусе родственницы, а кто считается с расходами на родню?

Барышня уже отработала свое пребывание в нашем доме, и наряды, и даже учебу. Она полноправный член нашей корпорации «Анька и прочие», зарабатывает сама. До уровня жалованья законного отца пока не дошла, но уже близка. По мнению нашего Президента корпорации, иллюстрированные наставления по соблюдению правил гигиены прибыли не принесут, выйти бы в ноль, а вот перекидные календари уже заинтересовали книготорговцев.

Андрей Васильевич не полез в портмоне, деньгами трясти не стал. Вот и ладно.

— Как Дарья Николаевна? — поинтересовался я. — Надеюсь, улучшение есть?

Андрей Васильевич лишь поморщился, покрутил пальцами, давая понять, что изменений нет.

Мой вопрос тоже был формальным. К стыду своему, сочувствия к женщине, называвшей свою дочь «маленькой дрянью», у меня не было. Уже хорошо, что и злости нет. Не виновата Дарья Николаевна Онцифирова, что все так случилось. Нет, в самой измене, разумеется, виновата, а вот в своей болезни нет. Впрочем, не случись та измена, возможно, что и болезни бы не случилось? Но это я уже задним умом думаю, прошлое ворошить смысла нет.

Теплилась слабая надежда, что госпожа Онцифирова выздоровеет, вспомнит, что она мать, а главное, вспомнит про материнские чувства. Только, вспомнит ли?

Мы сидели, обедали, поглядывая друг на друга. Первым не выдержал действительный статский советник.

— Может, вы анекдотец какой расскажете?

— Анекдотец? — растерялся я.

Неожиданно. Это что, дипломатический прием? Возьму на заметку, авось пригодится. Здешних анекдотов не знаю, а те, что из моего мира — про Петьку с Чапаевым, про Штирлица или про компьютерщиков, про курсантов танкового училища, рассказывать нет смысла.

— Все анекдоты, какие знаю, они про исторических персонажей, — пожал я плечами. — Про Екатерину Великую, про Суворова. Наверное, сами слышали, как у императрицы любимая собака умерла, она приказала из нее чучело сделать, а кличка у собаки совпадала с фамилией какого-то лекаря?

Эту историю читал у Валентина Пикуля. Не знаю, насколько она правдоподобна, ну да бог с ним. Что-то еще читал, но старинные анекдоты настолько скучны, что даже и повторять не хотелось.

— Нет, вы лучше расскажите что-нибудь новенькое про себя, — предложил Онцифиров.

— Про меня? А что, про меня уже анекдоты ходят?

Пожалуй, я растерялся еще больше. Понимаю, что фигура следователя Чернавского с некоторых пор популярна, но не настолько же, чтобы анекдоты сочиняли. Или анекдоты — оборотная сторона славы? Знать бы раньше, ни за что бы за славой не гнался.

— А разве вы их не сами сочиняете? — уставился на меня директор департамента. — Вы же литератор.

Ни сном, ни духом! Если следовать этой логике, то вымышленные персонажи, вроде поручика Ржевского, тоже сами про себя анекдоты складывают.

— Чтобы сочинить анекдот особый талант нужен, а я таким не обладаю, — покачал я головой и предложил: — Лучше вы расскажите, что там про меня говорят.

— А не обидитесь?

— Если анекдот интересный, так не обижусь. А вот если плохой, тогда поглядим.

Официальный отец моей сестренки пристально посмотрел на меня, оценивая последствия, но решился-таки.

— Вот, такой анекдот слышал недавно, — хмыкнул Онцифиров. — В ветхой лачуге посреди голой степи умирает старик. Вдруг он слышит громкий стук в дверь.

— Кто там? — спрашивает старик.

— Смерть, — отвечают из-за двери.

— Слава богу, я уж думал, что следователь Чернавский.

К своему удивлению, анекдот мне понравился. По крайней мере, что-то приличное. Но появилось чувство, что я его где-то слышал. Правда, там вместо Чернавского фигурировал кто-то другой. Может, Мюллер, а может НКВД.

— Тогда, давайте еще, — попросил я.

— Извольте, — охотно согласился Онцифиров. — Господин Чернавский сидит в ресторане, к нему подсаживается некая дама. Знакомится, потом начинает задавать вопросы.

— Сударь, а чем вы зарабатываете на жизнь?

— Служу судебным следователем.

— О, это так интересно! Прошу вас, расскажите какую-нибудь историю!

— О себе или о вас?

Пожалуй, и этот анекдот я уже слышал. Говорят, что мода идет по кругу, выходит, что и анекдоты? Зато придумал, что расскажу Онцифирову.

— Андрей Васильевич, вы были правы, анекдоты сочинять можно. Свеженький…

Я принялся рассказывать про мумию египетского фараона, о том, как профессора разных стран спорили — сколько этой мумии лет, не смогли установить истину, пригласили Чернавского, а тот быстренько провел допрос мумии, и фараон сам все сказал.

Андрей Васильевич смеялся до слез. И так у него заливисто получилось, что прочие посетители стали на нас засматриваться. Того и гляди, придут и попросят, чтобы повторили.

Отсмеявшись, и оттерев слезы, действительный статский советник решил, что пора переходить к делу.

— Я ведь вас не анекдоты пригласил рассказывать, а по иному вопросу. Эпистолу мне на стол подкинули, — сказал директор Азиатского департамента, вынимая из кармана записочку, сложенную вчетверо.

— Прямо-таки на стол? — засомневался я.

Подкинуть записку на стол главы департамента можно, но достаточно сложно. Не так уж велик круг лиц, входящих в его кабинет.

— Допустим, не на столе, а в папке входящей корреспонденции цидулька оказалась. Но подложил кто-то из своих, министерских. Секретарь клянется, что никого не видел.

— Плохой секретарь, если не видел, — заметил я. — Еще хуже, если он без присмотра важную папку оставил.

— Здесь я согласен, — кивнул Онцифиров.

Еще бы не согласился! Любая посторонняя бумажка, оказавшаяся среди документов МИД — это уже ЧП. Если кто-то сумел подложить бумагу, то сумеет и документы прочитать. Но тут пусть управляющий департаментом сам разбирается.

Прежде чем развернуть, я прикинул, что бумага стандартная, которую покупают для всех канцелярий. Взяв в руки, понюхал. Ну да, это в фильмах сыщик сразу унюхает, чем пахнет бумага. А тут пахнет чесноком и немножко хреном.

«Господинъ дѣйствительный статский совѣтникъ! Ежели вы разсчитывали, что, отдавши свою дочь въ гаремъ судебнаго слѣдователя, добьётесь своего, вы просчитались. Постъ товарища министра вамъ всё равно не достанется».

А ведь Наволоцкий-то оказался прав. Кто-то решил нанести по мне удар, используя господина Онцифирова. Что бы сотворил нормальный отец, получив такую записку? Скорее всего, уже стоял бы около моих дверей с чем-нибудь тяжелым в руках. Нет, я бы уже дверь выламывал. Но Андрей Васильевич, он не нормальный отец, а по большому счету — совсем не отец. Определенно, автор записки про то не знал.

— Хм… — только и сказал я, сворачивая записку и убирая в свой собственный карман. Спохватился: — Вы ведь не возражаете?

Онцифиров не возражал, зато спросил:

— У вас имеются какие-нибудь предположения, кто это мог написать?

Разумеется, я сразу вспомнил «ухажера» нашей горничной. Но светить имя титулярного советника Неулыбина, а еще тех, кто за ним стоит, перед директором Азиатского департамента пока не стал. Записочку следует передать Наволоцкому, а уж тот изловчится, раздобудет образец почерка титуляра, а потом отдаст оба текста на графологическую экспертизу. У гвардейского полковника и статского генерала специальные люди есть, сравнят.

Вот только, мне конструкция фразы не нравится. Такое впечатление, что русский язык автору не родной. Можно было написать проще.

Открыться перед Онцифировым пока боязно. Нет, не так. Возможно, у меня паранойя, но я не верю, точнее, не доверяю действительному статскому советнику. Понимаю, что он дельный работник, из него вырастет товарищ министра, но не более. Разболтает, вспугнет.

Лучше я немножко поосторожничаю, Николаю Ивановичу доложу. Дозволит главный особист Российской империи имя подозреваемого назвать, назову, а нет, так и нет.

— Очевидно, что нас с вами пытаются поссорить, используя мою э-э… официальную дочь, — сказал Онцифиров. — Мне одно непонятно — кто-то выступает против меня или против вас?

В голове вспыхнуло возмущение — да кто вы такой, на моем-то фоне? Да я-то! Но мысль, слава богу, как пришла, так и ушла. И впрямь, а не слишком ли я эгоцентричен? Почему решил, что враги отечества должны ополчится именно на меня? В реальности, начальник Азиатского департамент фигура более тяжелая, нежели следователь по важнейшим делам. Что мог такого сотворить Онцифиров, чтобы против него начали плести интригу?

— Есть мнение, — важно изрек я, — что некто, желающий остаться неизвестным, действует против нас обоих. Насчет самого себя я пока промолчу, маловато фактов, а вот с вами… Возможно, это чисто внутренняя министерская интрига — вас собираются повысить, но кому-то это не нравится. Не исключено, что кому-то не нравится ваша деятельность на посту главы Азиатского департамента. Все-таки, у вас огромное количество дел, а количество недоброжелателей еще больше.

— Деятельность моя выстраивается в соответствии с указаниями нашего министра, а господин Гирс все делает сообразно воле государя. Так что, злиться на меня, чинить препоны бесполезно. Я ли останусь в должности, кто-то другой, ничего не изменится. У нас ведь так — царь сказал, бояре приговорили.

И тут я тоже согласен. Государь император назначил на пост министра иностранных дел человека, который ведет ту политику Его Императорского Величества, а не свою собственную. Был у нас Нессельроде, был Горчаков, так они сами решали, как себя вести с зарубежными державами, на что, вернее — на какое государство делать ставку. А вот Александр III подобную вольницу пресек, и правильно сделал. Глава дипломатии, это лишь инструмент, который держит в своих руках глава государства.

Значит, вернемся к внутриминистерским интригам.

— А если подковерная борьба? — предположил я. — Самая банальная зависть. Предположим, вас собираются выдвинуть на должность товарища министра, а кто-то решил, что имеется лучшая кандидатура?

— Думаю, мою кандидатуру рассматривают, но в свете некоторых событий, имеются сомнения в положительном результате, — туманно изрек господин Онцифиров.

Ишь ты, дипломат. Сказал бы толком — в свете каких событий? Что может быть сомнительным? Жена, находящаяся в психушке или дочь, проживающая в чужих людях? На будущего товарища министра это отбрасывает некую тень, имеется, скажем так, репутационные потери, но я немножечко знаю нашего государя, и уверен, что это никак не повлияет на назначение. Полину Его Величество сам взял под свою опеку, попросив супругу возвести ее во фрейлины, а что касается Дарьи Николаевны… Ну, сидит она в психиатрической лечебнице, никому не мешает. При желании, у каждого из министров или их товарищей можно отыскать какие-нибудь пятна на репутации. Вон, за примерами и ходить далеко не надо. Мой батюшка получил назначение на высокий пост, хотя его сын был замешан в политическом деле. Не сомневаюсь, что императору об этом известно. Допустим, все со временем разрешилось, но то со временем. В министерском совете у отца заседает граф Перовский, чья дочка махала платком, подавая сигнал бомбистам.

— Еще у меня вопрос — вы своим детям от первого брака сообщили, что Полина живет у нас?

— Как только о вас справки навел, сразу же сыну на Кавказ отписал. Написал, что Полина пока поживет у дальних родственников по матери, а покровительствует ей генерал Веригин, и так будет лучше для всех. С Людмилой мы тоже как-то встречались, разговаривали.

Вот это и хорошо. Помню, что у Онцифирова сын офицер, на Кавказе служит. Ежели недоброжелатель решит мне напакостить, то лучшей кандидатуры на роль мстителя нет. Как я понял, что родным детям Андрея Васильевича до номинальной сестры дела нет, но положение обязывает. Не то, чтобы я кого-то боялся, но зачем мне доказывать, что я не верблюд? Какие-то объяснения, дуэль. Нет уж, не надо.

Но все-таки, влияние Онцифирова не станем преуменьшать. Даже небольшая пакость, сделанная против главы департамента, для вероятного противника в радость. Расстроится действительный статский советник, пойдет в разнос. Пока выясняет отношения с Чернавским, перепутает какие-нибудь бумаги, подпишет не то.

— Так вы этой проблемой сами займетесь? — поинтересовался Онцифиров. — Мне, право слово, непонятно, с чего начинать.

Вот ведь, господин управляющий. Пытаешься перевалить на чужие плечи свою проблему? А мы проблемы станем решать по мере их возникновения, а пока я проблемы не вижу.