Глава 7 · Где доктор?

— Иван, а ты уверен?

Лицо отца потемнело. Я не обиделся, что товарищ министра обратился ко мне по имени прилюдно, а не по должности. Отец сейчас на взводе, так что, мог бы и Ванькой сгоряча назвать. Несчастный случай и сгоревший заживо министр Императорского двора и уделов, личный друг императора — явление досадное и неприятное, трагедия, даже и горе, но не более того. А вот убитый, а потом сожженный сановник, это совсем другое. Убийство тяжкое преступление, а если тут замешана политика, совсем скверно. И отвечать за это Министерству внутренних дел, не обеспечившему должную безопасность.

— В том, что господин Воронцов-Дашков умер до пожара, я абсолютно уверен, — твердо сказал я, потом предложил: — Александр Иванович, посмотри на его глаза.

Отец наморщился, полез в карман за платком. Прикрыв нос, чтобы хоть как-то защитить себя от неприятного запаха горелой плоти, склонился над телом. Постоял так, потом разогнул спину.

— И что тебе глаза показали? — не понял Чернавский-старший. — У покойников сплошь и рядом глаза открыты. Закрыть, так и делу конец.

— Если человек горит живьем, он непроизвольно смыкает веки, закрывая глаза от яркого пламени. Ну, словно на солнце смотреть, — пояснил я. — И поза другая.

Кивнув на тело, дополнил:

— При пожаре, в пламени, мышцы человеческого тела непроизвольно сжимаются, руки принимают защитную позу, колени сгибаются. А тут он вытянувшись лежит, ноги прямые, и руки, едва не по швам.

Помню по археологическим раскопкам, при которых иной раз попадаются останки людей, сгоревших заживо, что такая поза именуется «позой боксера»[13]. Правильнее бы стойкой назвать, но уж ладно.

Что там у нас еще? Ага, еще веки осмотреть. Это бы доктор мог сделать, но его отчего-то нет. Все сам. Вот, не зря я судебную медицину учил!

Превозмогая себя, встал на колени перед трупом (господи, как же этот запах и вытерпеть? я теперь шашлыки есть никогда не буду!) прикоснулся к мертвому веку, слегка раздвигая кожу, пока морщинки не натянулись. Как я и думал.

Встал, хмыкнул.

— И что ты там углядел? — спросил отец. Спрашивал без всякой иронии, с некоторым уважением.

— Веки я у покойного смотрел. Предположим — только лишь предположим, — подчеркнул я, — что господин министр все-таки умирал в огне, с открытыми глазами, но тогда глаза должны бы моргать, а ни на веке, ни в складках кожи нет следов сажи и копоти, а они должны быть.

— Однако, — только и произнес товарищ министра.

Надеюсь, батюшка теперь поймет, что его сын дело делает? Шучу. Отец и так знает, что сын трудяга. А еще умница.

Когда же резиновые перчатки изобретут? Где мой платок? А руками, после прикосновению к трупу, лезть в карман не хотелось. И что это я не догадался вначале взять платок, а уже потом веко трогать? И коленки испачканы. Отряхнуть, так я этой рукой покойника трогал. Бр-р.

Повернувшись боком к товарищу министра, попросил, нарушая субординацию:

— Ваше Высокопревосходительство, будьте любезны — залезьте ко мне в карман, платок вытащите.

— Делать мне больше нечего, как судебным следователям в штаны лезть, — фыркнул граф Чернавский-старший и протянул свой собственный платок: — Бери уж, чистый. Прости, но я тебя вытирать не стану, сам справишься.

Ишь, не удержался батюшка от шпильки.

— Можно подумать, ты меня когда-то вытирал, — возмутился я, забирая платок.

Чиновничий люд заулыбался, а кто-то даже осмелился хохотнуть, пусть и сдержанно. Определенно, им беседа отца с сыном доставляет удовольствие. И пусть. Нервозную обстановку слегка разрядит, а то здесь стоят все с похоронным видом.

М-да, а с каким же еще стоять?

— Уж всяко, хватало тех, кто тебя вытирать должен, — отозвался товарищ министра, хотя чувствовалось, что он готов расхохотаться, но сдерживается при мертвом теле.

Диалог с отцом начал напоминать беседу с Анькой. Определенно, нахватался «папа Саша» от приемной доченьки, язвить научился. А может, и раньше умел, просто я не упомню? Еще чуть-чуть, и товарищ министра намекнет, какие места сыночку некогда вытирали. Или подтирали.

Поэтому, оставив реплику батюшки без ответа, тщательно вытер ладонь. Смысла, вроде, никакого нет, нужно бы водочкой ладонь помыть, но стало полегче.

— Платок верни, — потребовал отец.

А я что, не вернул? А, ну да, успел в карман сунуть с намерением выкинуть потом. Но коли отца не смущает, что на его платке теперь микроскопические остатки трупа, так ладно, пусть забирает.

— Докладывайте, господин надворный советник, — потребовал товарищ министра от следователя, который, вообще-то, обладает процессуальной независимостью, и чужим министрам докладывать не обязан.

Только товарищ министра внутренних дел чихать на это готов.

— Итак, первое впечатление, что господин Воронцов-Дашков, будучи мертвым, упал лицом вниз, а уже потом его облили керосином, и подожгли. Из-за такого положения тела пострадала спина, ноги, а лицо и грудь остались нетронутыми, — изложил я результаты своих наблюдений.

Увидев, что отец порывается что-то спросить, поднял ладонь:

— Ваше Высокопревосходительство, я пока с окончательными выводами не лезу. И что стало причиной смерти, сказать не могу. Возможно, это была естественная смерть. Не исключаю сердечный приступ, еще что-нибудь этакое. Но это мы позже узнаем.

Имеется термины «инфаркт» и «инсульт»? Не помню.

— А может так быть, что Иллариона Ивановича удар хватил, он упал, а когда падал, то керосиновую лампу уронил? — раздумчиво поинтересовался отец.

Наверное, теоретически такое возможно, но я в этом сомневаюсь. Получил человек инфаркт, упал, а тут еще лампа опрокинулась, да прямо на него, да чтобы так керосином смочила, да загорелась… Нет, не бывает подобных совпадений.

Впрочем, свои сомнения высказывать вслух не стану, а буду работать так, как полагается. Поэтому, сказал:

— Надо доктора подождать, пусть посмотрит, потом следует тело в морг отправить, на вскрытие, причину смерти установят, тогда все станет ясно.

К слову, а где доктор? Я огляделся, обвел взглядом народ. А тут все в чинах, в шинелях с петлицами или погонами. Но где классический тщедушный дяденька с бородкой и саквояжем? В принципе, можно Воронцова-Дашкова увозить, писать направление на вскрытие, но нельзя. По закону доктор должен прибыть на место происшествия, составить предварительную версию. Именно так, и хоть тресни, но по-другому нельзя.

— Александр Иванович, доктора отчего-то не вижу, — посетовал я. — А ему бы следовало вместе с пожарной командой явиться.

— Господин ротмистр, — кивнул товарищ министра жандармскому офицеру, стоявшему чуть в стороне от всех остальных. — Вы слышали, что господин следователь интересуется — а где доктор?

Ротмистр — долговязый, в круглых очках занервничал, принялся переминаться с ноги на ногу словно школьник.

— Ротмистр, я вашего ответа не слышу. Вам задали резонный вопрос — где доктор?

— Виноват, ваше высокопревосходительство, обеспечивал тушение вагона, не доглядел.

Как я понимаю, ротмистр вызвал пожарных (но они и сами могли выехать, отреагировав на сигнал), отправил курьеров своему начальству, и в прочие ведомства, чтобы доложить о смерти, поставил оцепление, распорядился провести допросы, но напрочь забыл о главных действиях полицейского (применительно к железной дороге — жандармского) начальника при обнаружении трупа — вызвать на место происшествия доктора, чтобы убедиться, что это именно труп, и помочь нельзя, а уже потом начинать расследование по горячим следам.

Конечно, правил без исключения не бывает. Сплошь и рядом тела, найденные на берегу, или в канаве, сразу везут в морг, без всяких тонкостей. Но тут-то иное дело.

Чернавский-старший, тем временем, наливался начальственным гневом:

— Ротмистр, мне за вас стыдно перед министерством юстиции, и перед иными ведомствами…

Эти слова были произнесены негромко, но я догадывался, что дальше разговор пойдет на повышенных тонах. На своей шкуре знаю, что разнос батюшка чинить умеет.

Предположим, жандармский офицер и заслужил свой «фитиль», но оно мне надо? Следствие по данному делу (про убийство пока ничего не скажу, не знаю) поручено мне, а расследование придется вести вместе с тутошними жандармами. Зачем мне начальник отделения, обиженный на большого начальника, то есть, на моего отца? А вдруг расстроится, отправится домой и застрелится? В жандармы идут гвардейские офицеры, они за свою честь шибко переживают. Или, не застрелится, а того хуже, начнет палки в колеса вставлять? Мне нынче люди нужны, чтобы допросы чинить, а это жандармы с Николаевского вокзала.

— Ваше высокопревосходительство, дозвольте вмешаться, — влез я, закрывая отцу вид на проштрафившегося офицера. — В том, что господин ротмистр сразу врача не вызвал, ничего страшного нет. В сущности, мы убедились, что Илларион Иванович мертв, а лекарю осталось лишь официальный вердикт выдать. Поэтому, господин начальник отделения сейчас отправит кого-нибудь за доктором, вот и все. Тело из вагона вынесли недавно, ничего не изменится.

Товарищ министра задумался, переведя взгляд то на меня, то на ротмистра. Потом посмотрел на тело, кивнул:

— Пожалуй, господин надворный советник, вы правы.

Еще бы я был не прав. Отец тоже понимает, что устраивать разнос своему подчиненному, в присутствии представителей иных ведомств, не есть хорошо. А у ротмистра тут свои подчиненные, не стоит умалять его авторитет.

— Убедили, господин следователь, за доктором можно позже послать, — еще раз согласился отец, но пообещал ротмистру: — А я потом с начальником вашего управления побеседую.

И правильно, негоже товарищу министра разносить какого-то отделенного, на то иное начальство есть.

Жандармский офицер, окрыленный тем, что прямо здесь оргвыводов не последовало, а что будет завтра, это другое дело, почти побежал выполнять недоделанную работу.

— Тогда, Александр Иванович, не стоит ли оставить нас с ротмистром? — поинтересовался я. — А мне еще место происшествия осматривать.

Работы — начать и кончить. Нужна справка о самом поезде, о маршруте, точный график, время пожара. Ох, еще много вопросов. Разумеется, все узнаю, но время-время. Камердинера с секретарем следует задержать, передопросить. Увы, формального повода для ареста нет, потому что нет результатов вскрытия, но задержать их на трое суток могу.

Конечно, будет полный облом, если при вскрытии выяснится, что Воронцов-Дашков умер по естественным причинам, а я стану место происшествия осматривать, протоколы составлять, допрашивать. Но лучше я потом все бумаги в мусорную корзину отправлю, или сожгу, нежели допустить, что министра все-таки убили, а я не сделал того, что можно сделать сразу. По собственному опыту знаю, что самое продуктивное время — первые две недели. Потом и место происшествия/преступления «остынет», и свидетели детали забудут, а кто-то вообще уедет. Значит, прямо сейчас и начну, как только если лишний народ отсюда уберется, не станет дышать в затылок.

Я смотрел в глаза отца, показывая взглядом — дескать, уезжали бы вы, господин тайный советник, и прочих зевак за собой уводили. Что вам тут делать?

Присутствующие чины тоже все понимали. В сущности, они свою роль исполнили: на место происшествия прибыли, отметились, убедились, что Воронцов-Дашков и на самом деле мертв, а почему он мертв, придется выяснять.

Граф Чернавский-старший уловил отчаянные, пусть и безмолвные просьбы своего сына, веско сказал:

— Вы, господин следователь, мне не подчиняетесь, но я требую, чтобы вы лично составили рапорт по результатам осмотра вагона и предоставили мне. Моего слова хватит или понадобится приказ вашего министра? В крайнем случае — доложите устно, и лично мне.

— Вашего слова вполне достаточно, — радостно ответил я. — И рапорт предоставлю, и самолично вам обо всем доложу.

Конечно же доложу. Вот, прям сегодня, за ужином. Нет, за ужином не стоит, там у нас женщины, да и не светит мне нынче домашний ужин, но можно потом уединиться и поговорить.

Его Высокопревосходительство граф Чернавский-старший кивнул, потом повернулся к сопровождающим его лицам, а также к прочим присутствующим и сказал:

— Господа, мы свою задачу выполнили, убедились, что господин министр мертв, а все остальное станет известно позже. Поэтому, предлагаю всем вернуться в свои учреждения.

Товарищ министра повернулся и пошел прочь, подавая пример. Чиновники, которым тоже не слишком-то и хотелось торчать на запасных путях, покивали и пошли следом.

Впрочем, ушли не все. Остались двое. Один с петлицами статского советника, этого я не знаю. А вот второй, чином изрядно пониже — коллежский секретарь, мой, как бы давний друг, с которым не так давно шампанское пили.

— Петр Аркадьевич, здравствуйте, — поприветствовал я Столыпина. — У вас, и вашего коллеги какие-то дела остались? Чем я могу помочь?

Спросить бы, какого лешего они тут забыли? Петр, насколько я помню, служит в Министерстве государственных имуществ, а вот у второго в петлице и на пуговицах двуглавый орел, на груди которого вензель государя императора. Стало быть, статский советник представляет тут министерство Императорского двора и уделов. Ага, мне жандармский поручик о том говорил. Надо познакомиться, потому что все равно в министерство идти, с подчиненными покойного Воронцова-Дашкова беседовать.

— Рад вас приветствовать, хотя радоваться и нечему, — хмыкнул будущий премьер-министр и выдающийся реформатор.

Петр Аркадьевич пожал мне руку, потом представил своего спутника:

— Иван Александрович, позвольте представить вам статского советника Николая Николаевича Соколова, члена совета министерства, в настоящее время исправляющего обязанности товарища министра.

— Здравствуйте, господин статский советник, — слегка поклонился я исправляющему обязанности. Руку не подал, потому что он и по чину старше, да и по возрасту. А тот сразу протянул свою длань.

— Здравствуйте, Ваше Сиятельство.

— Меня можно и без титулования, а по имени отчеству, — предложил я, пожав ладонь, а Николай Николаевич кивнул:

— В таком случае, и мне удобнее, если по имени-отчеству.

— Господа, у меня к вам первый вопрос, — взял я быка за рога. — Куда ездил господин министр? В командировку или в частную поездку? Надеюсь, это не ведомственный секрет?

Статский советник и коллежский секретарь переглянулись, и Соколов ответил:

— Секрета здесь нет. Его Превосходительство ездил в служебную командировку в Москву, в Московское Управление государственных имуществ, чтобы лично утвердить передачу части лесов, принадлежавших императорской фамилии.

— Передать императорские леса? — зачем-то переспросил я.

— Совершенно верно, — кивнул статский советник. — В прошлом году на казенных железных дорогах была большая ревизия, вскрылись многие злоупотребления. В числе прочего оказалось, что подрядчики поставляли плохие шпалы. Государь распорядился часть своих лесов передать в собственность государственных имуществ. На основании распоряжения государя были определены леса под вырубку, составлены документы, которые и подписывал наш министр. Собственно, я и прибыл, чтобы изъять оставшиеся в вагоне бумаги.

Могла ли передача императорских лесов в государственную собственность послужить причиной убийства? Не знаю, но придется выяснять. А исправляющий обязанности товарищи министра, бумаги, видите ли, приехал забрать. Не думаю, чтобы в вагоне что-то осталось.

И что там я думал, что министров в этом году не убивали? Убивают.

М-да… Выходит, что Воронцов-Дашков, которому было положено прожить еще не меньше тридцати лет, их не прожил по моей милости? Рассказ про расследование Крепкогорского, должный предотвратить катастрофу на станции Борок. Не знаю, удалось ли, а вот железные дороги уже лихорадит. А это хорошо или плохо? В том смысле, что смерть, это очень плохо, но как отразится на истории? Выходит, я не бабочку раздавил, а целого мамонта.

Нет, опасная это штука быть попаданцем.