Глава 9 · Вечер и утро

— Ваня, ты не глупи, а сиди завтра дома, работа не убежит, — сказал отец, опрокинув рюмочку водки, и заедая огурчиком.

Уж так аппетитно хрустел, что и мне захотелось. И водочки, и огурчик. Но я, взяв свою рюмку, понюхал — и пить расхотелось, поставил обратно, потянулся за стаканом чая. Остыл уже, пить неинтересно. Посмотрел на колокольчик, которым вызываем горничных, хотел звякнуть, но передумал. Девушки за день устали, пусть спят. Значит, попью и остывший.

Чернавский-старший, отхрустевшись, заметил:

— С чего ты взял, что в воскресенье работать должен? А у нас, сам понимаешь, важный визит. Великая княгиня приедет, а ты службу справляешь? Да и поспать тебе надо. Вон, зеленый весь. Поверь мне на слово — если ты себя до болячки какой-нибудь доведешь, дело от этого не раскроется.

Муторный сегодня день выпал. Но наконец-то сижу дома, чистый, а мой мундир, выпачканный в саже и провонявший горелым трупом, отдан горничным. Не ставил девушкам задачу привести его в полный порядок к завтрашнему дню, завтра все равно воскресенье, а наши служанки устали. Кстати, не только служанки. Тем не менее, нас с отцом накормили, и вопросов никто задавать не стал, хотя весь Петербург с утра знает о смерти министра, все желают узнать подробности. А где узнать самые-пресамые подробности? Понятно, что на Фурштатской, в доходном доме, где живут и товарищ министра внутренних дел, и следователь, который дело ведет. Зеваки на улице стоят, уставившись на наши окна. Думают, мы им плакаты вывесим с новостями?

Журналисты, те вообще обнаглели. Лезут и лезут. Дворник доложил, что вместе со швейцаром они уже четверым отворот-поворот дали, двоих со двора вышибли, а один попытался прямо в дом влезть, но получил поперек хребта черенком от метлы и побежал жаловаться городовому. Степан, отцовский камердинер, сказал, что днем, когда он ходил в лавку за яблоками (расстроен донельзя, что ему бабье дело поручили) к нему подбегал какой-то хлыщ, предлагал два рубля, если что-то про смерть министра рассказать сможет.

Степан, разумеется, ему кое-что сказал, с пояснениями, куда и как, но журналист за это денег не дал, да еще и обиделся. А завтра, не дай бог, Великая княгиня приедет, а тут акулы и акулята пера шатаются, нормальным прохожим мешают.

Поздним вечером, когда я со службы приехал, меня еще и фотограф подкарауливал. Ишь, и не лень кому-то было треногу тащить, да меня ждать? Взять бы всю эту машинерию — и треногу, и аппарат, и по башке брякнуть, но не стал. И аппарат жалко, да и фотографа. В сущности, человек делает свою работу. Поэтому, выдавил из себя улыбку, помахал ручкой, перетерпел вспышку магния.

Фотограф вслед верещал, что хорошо бы еще разочек снять, но я ушел. Не смог с одного раза заснять, твои проблемы.

Мы с отцом, несмотря на усталость, уединились-таки в его кабинете. Я же обещал ему обо всем доложить, верно? Вот, докладываю.

Чернавский-старший, заслушав краткий отчет о проведенном осмотре, а еще соображения о том, что требуется сделать, и уже завтра, пожал плечами:

— Давай-ка, сынок подумаем, что ты такое в воскресенье обязан сделать, чтобы не жить—не быть? Такое, что на понедельник нельзя отложить?

Отец, обычно, не считает нужным вмешиваться в мой рабочий график, а тут… И впрямь, почему я должен лишать себя единственного выходного? Проговорю вслух, иной раз это помогает.

— Нужно осмотреть вагон, в котором камердинер и секретарь ехали, — принялся перечислять я. — Опросить железнодорожников, которые состав расцепляли.

И тут я замолк, задумался.

Железнодорожников жандармы опрашивали, я их потом вызову на Литейный, запишу показания под протокол. Чистая формальность, суд их потом даже вызывать не станет. А вот осмотр вагона… Пожалуй, он тоже может подождать. Ротмистр Белов оба вагона в локомотивное депо загнал, караул приставил, так что, до понедельника все постоит, никуда не денется. Журналисты, конечно, могут прорваться, но это зло привычное.

Камердинера с секретарем я пока допрашивать не планирую. Есть первоначальные показания, этого хватит. Вряд ли услышу что-то новое, пока на руках не будет результатов экспертизы.

— Завтра на вскрытии поприсутствую, — сказал я.

Прикинул, что мундир все равно горелым пропах (запашок, елки-палки!), а сажу я и сам ототру, в этом в покойницкую и съезжу. Для визита княгини (великой), у меня еще один мундир есть, а то можно и в статском костюме гостью принять.

Тело Воронцова-Дашкова отвезли в морг при Мариинской больнице. Я не только направление выписал, но и сам труповозку сопровождал. Конечно же, на тот момент патологоанатома не нашлось, все разошлись. В принципе, можно было кого-то поднять, из дома вытащить.

Вспомнился мой родной Череповец. Ох, как же там просто было! Нужно провести вскрытие, посылаешь за господином Федышинским, а тот, полночь-заполночь, явится, и все сделает. Правда, следует на состояние Михаила Терентьевича смотреть. Ежели, допустим, он принял лишнее, так уже и руки трясутся, и ноги не держат, но это ведь не каждый день.

Значит, завтра отправляюсь на вскрытие. Впрочем, мне никого вытаскивать не придется. Директора Мариинской больницы известили о срочном деле, за врачом он пошлет. Я уже выразил пожелание, чтобы вскрытие проводил господин Малышев, приват-доцент, чина не имеющий. Этого дядьку я знаю, а главное, что уже доверяю. Не исключено, что из-за важности покойного, будет участвовать не один судмедэксперт, а двое.

— На вскрытии, пожалуй, поприсутствуй, — согласился отец. — Но это же не на весь день, а на пару часов?

Я кивнул:

— Если никаких сюрпризов, то на пару, а с сюрпризами, тогда дольше.

— А какие могут возникнуть сюрпризы? — не понял отец.

— А кто его знает? — пожал я плечами. — Труп горелый, сразу не разобрать, а причиной смерти может быть что угодно. И приступ сердечный, и отравление. Если возникнет подозрение на яд, придется токсиколога искать, дополнительную экспертизу назначать.

Про токсиколога это я так ляпнул. Не верю, что господина министра отравили. Но и такое не стоит сбрасывать со счетов. Лучший наш токсиколог, профессор Сорокин в Военно-медицинской академии преподает, но у него на меня зуб имеется, и обиду таит. В деле по убийству Сарры Беккер, токсиколог Сорокин принялся строить гипотезы ее смерти, которые были мною отвергнуты. Впрочем, если понадобится экспертизу проводить, проведет, никуда не денется.

— На понедельник государь совещание назначил по этому делу, — сообщил отец. — На него и министр вызван, и я. Тебя не велено трогать, сказано, чтобы Чернавский-младший делом занялся, а вот твоего прокурора, скорее всего, вызовут. Хорошо бы, чтобы у тебя заключение врача к тому времени было.

— Заключение будет, а вот совещание-то зачем? — не понял я.

— Ваня, так не простой генерал погиб, а целый министр. Да еще из тех, кто государя в трудное время поддерживал. По такому поводу не то, что совещание, а внеурочное заседание Государственного совета назначить могут.

Понял. Совещаться станут не потому, что совещание поможет, а потому, что так положено.

Отец потянулся к своему собственному стакану с чаем, потрогал, крякнул, убедившись, что все остыло. И тоже покосился на звонок, но, как и я, передумал беспокоить прислугу. Нет, наши девушки грандиозную работу провели. Все блестит и сверкает, даже паркет натерт. Я в гостиной поскользнулся, едва не брякнулся.

— Ты к Елизавете Андреевне когда собираешься пойти? — поинтересовался отец.

— А кто это? — не понял я.

— Как кто? Елизавета Андреевна, супруга, то есть, уже вдова Иллариона Ивановича, — пояснил Чернавский-старший.

Кстати отец про жену сказал. Сходить в дом покойного Воронцова-Дашкова планировал, только не знаю, когда. Еще собирался справки навести о личной жизни покойного министра, из головы вылетело, что у меня домашний справочник имеется.

— Так мне к ней пока не с чем идти, — пожал я плечами. — О том, что супруг погиб, ей и без меня сообщили. Опознание Иллариона Ивановича проводить не нужно, его на платформе и без родственников опознали. Но сходить, обязательно схожу, только попозже.

— Ты, Ваня, поделикатнее с ней, — попросил отец. — Не потому, что графиня, и рода знатного, а любили они друг друга. И детишек много — не то семь, не то восемь, не упомню. Старший нашей Анечке ровесник, а младшему года четыре. Тяжело ей теперь придется. Мы с Илларионом Ивановичем и Елизаветой Андреевной давно знакомы.

Хотел слегка возмутиться — дескать, когда это я неделикатно беседовал с родственниками погибших, но не стал.

— Так уж постараюсь, — пообещал я. — Но, если смерть — это несчастный случай, так я и совсем не приду.

Сам-то я верю в несчастный случай? Нет, конечно.

Мундир мне от сажи почистили, запах за ночь не выветрился, зато я смело стоял в морге Мариинской больнице, не опасаясь, что опять пропахну. Все равно в стирку отдавать. Времени десять, а я думаю не о том, что там сегодня выяснится, а о том — успею ли я домой? Мне же еще и помыться, и переодеться, чтобы к пяти часам вечера Великую княгиню встретить. Но лучше раньше, часикам к двум, чтобы успеть с Анькой штрудели испечь. Не сомневаюсь, что сестричка запомнила мой рецепт, но лучше проконтролировать.

Ох, я-то все о своем, о домашнем, а у кого-то горе, и мертвое тело здесь лежит. Нужно бы настроиться на трагический лад, но не получается.

Народа в прозекторской нынче много. Помимо обнаженного тела, лежащего на столе, здесь три медика, ваш покорный слуга, а еще жандармский ротмистр Белов.

Места мало, мы с ротмистром пытаемся втиснуться в стенку, чтобы не мешать работе, но все равно, нас время от времени задевают.

— Н-ну, что я могу сказать? — хмыкнул приват-доцент, не имеющий чина, разглядывая обугленное тело. — Даже при поверхностном осмотре видно, что смерть наступила до того, как Его Высокопревосходительство попал в огонь.

Господин Малышев проделал те же манипуляции, которые совершил и я сам, находясь на запасных путях — и в глаза заглянул, и веки натянул. Правда, у доктора это получилось гораздо ловчее, нежели у меня, так у него и опыт больше.

Оставил внутри себя реплику о том, что я и сам так думал, а стоял себе смирненько, кивал, демонстрируя величайшее почтение к эскулапам. Умников врачи не любят, особенно тех, кто ставит диагноз или просто вторгается в епархию, которую медики считают своей.

— Уверен, что когда вскрою легкие, не обнаружу в них ни следов копоти, ни сажи, — изрек Малышев, искоса посматривая на меня.

Спросит, а что это может означать? Так я отвечу, что на момент пожара покойник не дышал, поэтому в его легкие уже ничего не поступало, даже воздуха, а не только сажи или копоти.

— Отметьте, господин следователь, что на груди и животе покойного никаких ран, ссадин, иных следов механического воздействия не обнаружено, — сказал доктор. — Лицо и лобная часть чистые, без повреждений.

Я автоматически кивнул, потому что на память не жалуюсь, а отмечать что-то у себя смысла нет. То, что все чистое, я и так вижу, а мне все равно потребуется официальный документ.

— Давайте-ка, коллеги, перевернем господина министра на живот, — негромко скомандовал Малышев, а два его ассистента — доктор Меледичев и фельдшер Иванов, ухватили мертвеца за плечи и за ноги, перевернули, показав обугленную спину.

Иванов слегка наклонился над телом, принюхался, а потом уверенно заявил:

— Керосином облили, а потом подожгли.

По его примеру я тоже попытался уловить запах, но не сумел.

— Кроме запаха горелого мяса ничего не чую, — признался я.

— А тут опыт нужен, ваше сиятельство, — усмехнулся фельдшер. — Мне, когда я в пожарной команде служил, с горелыми изрядно довелось дело иметь. А у керосина запах стойкий, его ничто не перебьет, даже гарь.

Про керосин знаю, что загорается он плохо, не сразу, в отличие от бензина, а тушится тоже скверно. Это откуда вспомнил? А, почерпнул информацию из какой-то книги о сравнительных характеристиках топлива для танков.

— Геннадий Александрович, — окликнул я Малышева. — Вы можете в Акт обследования наблюдение господина фельдшера о запахе керосина включить?

— Запросто, — пообещал Малышев. — Упомянем, как один из результатов внешнего осмотра. Дескать, в результате обонятельного исследования установлен слабый запах керосина.

Вот и ладно. У меня теперь, помимо заключения пожарных, будет еще и мнение эскулапов. И от одежды, вполне возможно, попахивает керосином.

Так, остатки одежды покойного тоже необходимо забрать. Кресты с орденами верну семье — вот и повод приехать, а все остальное упакую, это вещественные доказательства.

— Что ищем-то, господин следователь? — поинтересовался приват-доцент, но вопрос, скорее всего, был риторическим.

Знать бы, что надо искать? У меня в направлении на судебно-медицинскую экспертизу прописано, что мне нужна причина смерти, и время.

Пальцы приват-доцента осторожно ощупывали обгоревший затылок, потрогали шею.

— По голове, по затылку, то есть, господина министра не били. При пальпации ни ранений, ни иных травм не обнаружено. Если только ударили не тупым и твердым предметом, а чем-то, не оставляющим следов…

Доктор задумался, а у меня уже было готово предположение.

— Чем-то вроде дубинки из каучука или мешочка с песком?

— Возможно, но внутричерепное кровоизлияние только вскрытие покажет, — уклончиво ответил Малышев. — Шейные позвонки в порядке.

Геннадий Александрович оставил голову и шею в покое, перешел к осмотру туловища, вернее — спины. Не знаю, как он ее будет осматривать, если там сплошная обугленность? Но доктор, в отличие от меня, в осмотрах понимал больше.

— Что-то меня вон тот бугорок смущает, под левой лопаткой, — проговорил доктор, а его коллега и нынешний ассистент заметил:

— Не кажется, что там вход раневого канала? Кровь вытекала, а потом запеклась?

— Похоже, — согласился Малышев. Взяв скальпель, удалил кровь, превратившуюся в уголь, и с удовлетворением заметил: — Вот, кажется, мы кое-что и нашли.

Я смотрел во все глаза, опять-таки не понимая — что же он отыскал, но верил на слово. Тут специалисты, они свое дело знают.

— Похоже, что господин министр был убит ударом ножа в спину, — сказал Геннадий Александрович, а потом перевел нормальные слова на официальный язык: — Проникающее ранение, оказавшееся смертельным.

— Зонд? — спросил фельдшер, выбирая из лотка с инструментами какую-то спицу с петелькой.

Приват-доцент, чина не имеющий ухватил эту спицу, и осторожно принялся погружать ее в тело.

— Орудие преступления было достаточно длинным, коли дошло до сердца, — сказал Малышев, потом уточнил: — Если в дюймах, то не меньше трех с половиной, а в вершках — не меньше двух.

— А ширину лезвия можно установить? — поинтересовался я, и тут же спохватился: ширину лезвия вряд ли можно точно установить, потому что убийца мог расширить рану, когда вытаскивал орудие убийства.

Но доктор придираться к вопросам следователя-дилетанта не стал.

— Думаю, что ширина лезвия не больше дюйма.

— Огромное вам спасибо, — поблагодарил я, хотя немного расстроился.

Я-то надеялся, что министра убили ударом по голове. Некто ухватил канделябр или что-то такое, тяжелое, да и стукнул по затылку. Так, вроде бы, и проще, и по-нашему. А тут нож.

Удар в спину, да так, чтобы до сердца дошло? Профессионал?

Возможно, но не обязательно. Помнится, в одном из моих первых дел — убийство старика Двойнишникова, я тоже грешил на какого-нибудь хирурга, мясника, в крайнем случае — на спецназовца, а убийцей оказался его собственный сын, который и в армии-то не служил. Чтобы сохранить человеку жизнь, нужно старание применить, а чтобы жизни лишить, так и случайности достаточно.

— Итак, господин следователь, на вопрос — причина смерти, мы вам ответили, — сообщил Малышев. — Осталось ответить на второй — приблизительное время смерти.

Сейчас покойного снова перевернут на спину, и примутся за вскрытие, чтобы по остаткам пищи в желудке определить — как долго она переваривалась?

Что это тут за звуки?

— Простите… — пробормотал ротмистр Белов, обеими руками хватаясь за рот и опрометью выскакивая из покойницкой.

Молодец, успел выскочить.

— Не тот нынче жандарм пошел, не тот, — философски заметил Малышев. — Хлипковат господин ротмистр. Вот раньше, помнится, другие были, покрепче.