Глава девятая. Дом скорби

Я сидела за своим рабочим столом, подперев рукой щеку, и тоскливо смотрела в папку со счетами. Самостоятельная жизнь, даже самая скромная, оказалась куда дороже, чем я могла предположить. И это при том, что Нэн закупает продукты на рынке и готовит сама, а пирожными меня Кейлин угощает в своей чайной бесплатно!

Нет, кое-какие доходы у меня появились. Вот только дела для частного сыщика в славном Доревилле отличались удручающим однообразием. То муж за женой хочет проследить, то жена за мужем. Странных случаев, как с ниссардом Роминсоном, больше не попадалось, а выслеживать неверных мужей и жен оказалось невероятно скучно. Подозреваю, что с этим я могла бы справиться и без призраков, а уж с ними…

А мое настоящее расследование снова зашло в тупик.

Поговорить с медиумом так и не удалось –  после выходки Мурса и загадочным образом появившихся на ее щеках царапин в истерику впала не только нисс Мэрил, но и половина гостей званого вечера.

Казалось бы, на спиритические сеансы для того и ходят, чтобы попугаться и соприкоснуться с чем-то мистическим и таинственным. Вот только… здравомыслящие люди обычно все же понимают, что это не более чем шоу. Хотя бы в глубине души. И хотят они на самом деле… пощекотать себе нервы, да –  но только чтобы это было совершенно безопасно. А когда начинает происходить что-то по-настоящему мистическое, они оказываются не готовы.

В общем, при виде тех царапин и резко позеленевшей нисс Мэрил одна из гостий завопила: “О небо, кровь!” –  и тут же рухнула в обморок. Разумеется, не забыв прицелиться, чтобы падать точно на руки ближайшему джентльмену.

Еще две не стали тратить слов, когда главное уже сказано, и попадали молча.

Джентльмены, должна сказать, явно очень хотели бы в тот момент присоединиться к начинанию, но их ловить оказалось некому. Пришлось растаскивать дам по кушеткам и передавать по цепочке нюхательные соли.

Хорошо все же, что здесь я была в женской одежде. Боюсь, рухни мне на руки, к примеру, ниссин Факстон, я могла бы этого и не пережить.

Впрочем, хозяйка вечера повела себя на удивление хладнокровно. Распорядилась оказать первую помощь сначала медиуму, а потом и всем слабонервным, и даже попыталась состроить хорошую мину –  мол, все мы свидетели необъяснимого, ради которого и собрались…

Пообщаться в такой ситуации тет-а-тет с медиумом возможным не представлялось, и я отложила нашу встречу, решив, что в маленьком городе она никуда от меня не денется.

Увы –  еще как делась. После того вечера нисс Мэрил как сквозь землю провалилась. Я разузнала ее адрес у ниссин Факстон, однако иллюзионистки никогда не было дома. Никогда! Хотя ее квартирная хозяйка заверяла каждый раз, что та “вот только что вышла”.

Еще один мой свидетель –  оператор портальной сети –  как оказалось, уехал поправить здоровье на водах. Ничего удивительно, в общем, летом многие едут на воды. Но с учетом неуловимости медиума мне стало казаться подозрительным уже и это.

И, конечно, я зашла, как договаривались, в участок к ниссарду Рэмвиллу. И… ничего нового толком он мне не сказал. Ну, почти. Во всяком случае, я надеялась на много большее.

Пожалуй, я сама дала ему куда больше информации для размышления. Рассказала о своем (то есть моей заказчицы, конечно!) даре и даре моей мамы. О семейной традиции долгих прощаний в призрачном виде.

Все-таки совсем дураком Рэмвилл не был. Да, любая традиция может быть нарушена, но что может заставить мать упустить последнюю возможность увидеться со своим ребенком перед тем, как оставить его навсегда одного?

–  Думаю, кое в чем вы правы, –  он побарабанил пальцами по столу. –  Все это очень дурно пахнет.

–  Вы обещали поделиться своими сведениями в ответ, –  напряженно напомнила я.

–  Что ж, –  он пожал плечами. –  Мне предоставили убедительные доказательства того, что произошел несчастный случай. Редкий, даже крайне редкий, но не невозможный. Вы верно догадались, –  тут он кивнул, –  портальная компания тут же решила замять дело, иначе их акции резко рухнули бы вниз. И спихнуть все… на другой несчастный случай. Или даже собственную оплошность ниссарда Оллинза. Меня изумило только, насколько поспешно это было сделано. Буквально в мгновение ока оператор оказался выслан в Доревилль –  порталом за счет компании, и документы о его новом назначении мне удалось увидеть с большим трудом. Мне же велели… я работал тогда в столичном управлении полиции, если вдруг вы не знали. Рассчитывал на большую карьеру. Считался самым перспективным стажером, –  Рэмвилл криво улыбнулся. –  Это было первое дело, порученное лично мне. Сейчас мне кажется это несколько… странным. Учитывая масштабы фигуры ниссарда Оллинза, даже несчастный случай с ним должны бы были поручить кому-то… поопытнее. А тогда я был даже разочарован –  слишком все просто, и никаких увлекательных расследований. Всего и удовольствия –  сходить порталом в Доревилль на опрос никому не нужных свидетелей, исключительно для протокола. А потом мне и вовсе велели закрывать дело. И поручили общение с прессой. Только для этого общения выдали заранее заготовленную версию –  ту самую, что вы видели в газетах.

–  И вы… –  я почему-то уже догадывалась, что он скажет дальше.

–  Я был юным идеалистом. Юношеский максимализм, знаете ли. Я гордо и наотрез отказался лгать о своем первом раскрытом деле, да еще и сваливать на одну из жертв вину не только за собственную смерть, но и за гибель жены. Все-таки у них могли оставаться близкие. Вдобавок считал, что закрывать дело пока рано, несмотря на всю очевидность. Полагал необходимым проведение еще ряда проверок и допросов. Как учили. И сразу после гордого отказа получил новое назначение… угадаете, куда? Перевели с повышением. Нет, не сразу начальником управления, дослуживался я уже здесь. Я даже не сразу осознал, что это был билет в один конец. В сущности, это казалось даже глупым –  если бы я кому-то понадобился как свидетель, до меня один шаг через портал. Ну или чуть менее двух суток в поезде. Да и почтовые шкатулки никто не отменял. Но начальник столичного управления в приватном разговоре перед моим переводом говорил о том, что я, увы, несмотря на все свои выдающиеся качества продемонстрировал удручающую негибкость, а это не лучшее качество для полицейского детектива… особенно в столице. Подозреваю, он опасался, что я заявлю во всеуслышание о сговоре полиции с портальной компанией. Пожалуй, я действительно мог бы тогда это сделать.

–  Вы могли бы сделать это и отсюда, –  я внимательно наблюдала за хмурым детективом.

От рассказа меня постоянно отвлекал призрачный пес. Мурс и Рэндаф предпочитали не показываться в таких случаях –  именно для того, чтобы мое поведение не казалось странным. Но чужому псу не было дела до того, как я выгляжу в глазах его хозяина.

Кажется, эта порода называется анлезийский дог. Здоровенный, с мощной грудной клеткой, лоснящейся темной шкурой, коротким хвостом и настороженно торчащими острыми треугольниками ушей.

И я этому догу не нравилась, судя по порыкиваниям и оборонительной позе.

–  Мог бы, –  мужчина чуть заметно дернул плечом. –  Но мое слово весило бы уже куда меньше. Одно дело –  личные показания столичного сыщика, пусть даже стажера. Пусть даже уволенного сыщика. Другое –  письмо из какой-то дыры от человека, заявляющего, что якобы он вел дело Оллинзов –  при том, что никто в столичной полиции этого не подтвердит. Мое имя упоминалось в прессе лишь один раз –  и то это был какой-то желтый листок, которому ни один здравомыслящий человек не станет верить на слово.

Я только хмыкнула. Я, например, поверила. Впрочем, возможно, я слышала имя сыщика еще тогда, когда в нашем доме опрашивали слуг, вот и не возникло никаких сомнений…

–  Слышали вы такое выражение –  “байки из Доревилля”?

Я кивнула. Когда в Доревилль только провели портальный путь, многие богачи кинулись скупать здесь земли и дома. Жить вдали от шума и суеты, однако всего в одном шаге от всех столичных удовольствий, казалось соблазнительной идеей. Это стало даже модным на какой-то момент. В свою очередь, доревилльцы мгновенно смекнули свою выгоду, и вздернули цены до небес.

Однако в итоге оказалось, что далеко не все, кто поначалу соблазнился, на самом деле готовы к провинциальной жизни. А ходить порталом в столицу каждый день, как мой отец, все-таки мало кто мог себе позволить. В результате немало столичных жителей вскоре пытались избавиться от своих новоприобретенных резиденций. Покупать их по той же безумной цене никто уже не хотел, и многие пытались прибегать к разнообразным уловкам, рассказывая о том, какая необыкновенная жизнь в Доревилле –  чистый воздух, лучшее общество, восхитительный климат, непревзойденная архитектура… я люблю свой родной городок, но большая часть этих восхвалений –  полная чушь. Вот тогда-то и появилось выражение “байки из Доревилля”, быстро ставшее крылатым.

Да, пожалуй, гневное письмо никому не известного юнца из провинции без труда можно было выставить такими “байками”. Пожалуй, перевести его именно сюда было даже в какой-то степени остроумно.

–  Вдобавок ко всему, мне ясно дали понять, что любое мое лишнее слово о деле Оллинзов может навсегда закрыть для меня возможность работать в полиции. Даже уборщиком, –  он снова кривовато усмехнулся. –  Слишком большие деньги стоят на кону. Говоря откровенно, я сдался. Дело выглядело не стоящим ломаного медяка. В конце концов, один несчастный случай или другой –  так ли уж велика разница?

–  А между несчастным случаем и убийством? –  негромко произнесла я.

Рэмвилл стиснул пальцы на краю столешницы так, что показалось, еще чуть-чуть и он продавит прочное дерево, оставив на нем вмятины.

–  Такой версии на тот момент не существовало, –  медленно произнес он. –  Если принять во внимание особенности ниссин Оллинз и ее дочери,  версий получается три. Первая –  возможно, когда портал распыляет человека, уничтожается также его душа. Не делайте такое лицо, я тоже не знаю, возможно ли это в принципе. Никогда о таком не слышал. Нужно проконсультироваться со специалистами-портальщиками… и, пожалуй, с некромантами. Вторая –  та, на которую вы так упорно намекаете. Убийство. Причем убийцей должен быть человек, знающий о родовых особенностях жертв, некромант или владелец некромантского артефакта, способного мгновенно упокоить призрака.

Третью возможность он озвучивать не стал –  я поняла и сама. То, на что я иррационально в глубине души продолжала надеяться все эти годы. Да мало ли почему мои родители, выжив, не смогли ни с кем связаться! Может, потеряли память. А может, оказались на другом краю земли, в такой дали от цивилизованных мест, что дать о себе знать нет никакой возможности.

А вот первая версия мне в голову не приходила. Возможно, как раз потому что я всю жизнь общаюсь с призраками. Я хорошо знаю, как душа упокаивается, чтобы уйти своим путем дальше. Но уничтожить душу?

Я не буду пока думать о том, что такое могло случиться с моими родителями. Я ведь не могу себе позволить устроить истерику прямо на глазах Рэмвилла, не так ли?

Но если такое в принципе возможно, пусть даже в одном случае из миллиона, то портальные переходы должны быть запрещены вовсе. Одно дело –  возможность несчастного случая, от этого не застрахован никакой вид транспорта. И совсем другое –  то, что противно самой человеческой природе, как бы ни была низка вероятность.

Благодаря некромантам, Видящим, да даже, будь они неладны, медиумам, каждый знает твердо, что смерть –  это еще не конец. Да, все мы боимся смерти, не желаем расставания с близкими, но это все-таки не конец. Душа вечна. Она рождается заново или уходит в какое-то иное измерение, но продолжает быть.

Однако если можно уничтожить душу, то человек перестанет быть окончательно. Навсегда. На все вечности разом. Это настолько чудовищно и невероятно, что даже вообразить выходит с трудом.

Может быть, именно этого и боятся совладельцы портальной сети? Даже без всяких запретов ни один человек не осмелится шагнуть в портал, зная, что такая вероятность существует. Уж лучше любая самая страшная смерть, но не это. Стоит только пройти слуху, и компания разорится.

Но чтобы чего-то бояться, они должны как минимум предполагать такую возможность. Или даже точно знать о ней. А значит, должны быть и другие, более ранние случаи. Причем, скорее всего, связанные с семьями Видящих или некромантов, которые способны заметить отсутствие души того, кто исчез в портале.

Но… тогда ведь папа как один из совладельцев должен был бы об этом знать. И скрывать. Нет, ни за что не поверю.

–  Нужно найти способ покопаться в архивах исследований портальной сети, –  кивнул будто сам себе Рэмвилл. –  Без ордера.

Все верно, ордер на такое дело не получить.

Интересно, мне показалось или в воздухе повисло так и не прозвучавшее “нам”?

*

Вздохнув, я отложила лист со своими печальными подсчетами приходных и расходных средств. Что бы там мне ни показалось, на прощание начальник управления полиции напомнил, чтобы я даже не думала совать свой длинный нос в “ювелирное дело”, к которому он относил теперь и ниссарда Роминсона –  причем в совершенно непонятном качестве: не то свидетель, не то пострадавший… а то и вовсе подозреваемый в соучастии. А я даже не могла заявить, что действую в интересах клиентки –  потому что клиентка сама отозвала свое задание!

Мне осталось… расследовать супружеские измены.

Само собой, пункт “проконсультироваться с некромантом” я выполнила в первую очередь –  но Кейлин тоже ничего не слышала о том, что душу можно не упокоить, а уничтожить хоть каким-то способом. А у нее все-таки академическое образование. Значит, или такого способа не существует, или это информация не общеизвестная даже для специалистов.

–  Может, поднять цены? –  вздохнула я.

–  Тогда они сами предпочтут следить за своими мужьями и женами, –  фыркнул зависший рядом и заглядывающий мне через плечо Рэндаф.

–  Не сомневаюсь, –  вздохнула я.

И в этот момент дверь без стука распахнулась. И вошедший в нее мужчина выглядел так, что я невольно подобралась и потрогала свои накладные усы –  это стало уже привычкой. Все время казалось, что они отклеятся в любой момент. Неловкая выйдет ситуация.

Определенно это был клиент. И он определенно не планировал слежку за женой.

Посетитель был абсолютно лыс. Если у того же хозяина ломбарда вокруг “озера” на голове виднелся какой-то седеющий пух, то голова этого господина напоминала бильярдный шар. Складывалось даже впечатление, что в этой сверкающей покатой поверхности что-то отражалось. Лысина выглядела практически совершенной в своей безупречности и почему-то никак не гармонировала с маленькими, прижатыми к черепу ушами, невыразительно-средним ростом, туго натянутой на животе жилеткой и сбившимся набок шейным платком. Мужчина, определенно чем-то взволнованный, то и дело поправлял этот платок свободной рукой, но почему-то выходило только хуже. Во второй он держал свою шляпу и газетный листок.

–  Это ваше? –  уточнил он первым делом, бросив на стол газету последним листом вверх.

Я хотела уже было откреститься от обладания газетой, –  моя при мне! –  когда обратила внимание на то, что это, похоже, последний утренний выпуск доревилльского местного листка. А значит –  тот самый, в котором вышло наконец мое объявление. "Частный сыщик П. Вилкинс. Розыск пропавших людей, расследование преступлений, помощь в деликатных вопросах. Обращаться в доходный дом Оллинзов". Про "деликатные вопросы" я, поколебавшись, вписала в последний момент. Все-таки пока ко мне обращалась почти исключительно для слежки за супругами. Не то чтобы мне это начало нравиться, но это все же давало какой-то доход.

Один раз, правда, ко мне обратилась какая-то экзальтированная дамочка, требуя разыскать ее пропавшую собачку редкой декоративной породы. Но, должна сказать, это дело тоже оказалось из числа "деликатных". Собачку-то я без труда нашла –  Мурс помог. Только ее, как выяснилось, никто не похищал –  сама ушла в компании по меньшей мере десятка здоровенных бродячих псов самого облезлого вида. И судя по тому, что мне пришлось наблюдать, хозяйке декоративной собачки довольно скоро удастся воочию увидеть, что случится, если скрестить блоху и аллигатора. Щенки должны выйти впечатляющими.

–  Мое, –  осторожно подтвердила я.

–  Хм, –  лысый в сомнении пожевал тонкими губами. –  Вы весьма молоды.

–  Уверяю вас, опыта у меня достаточно! –  заверила я, жестом указав мужчине на стул для посетителей, на котором тот немедленно и устроился, пристроив свою шляпу на моем столе.

А что? Уверена, все так говорят. В конце концов, у каждого, кому исполнилось более пяти лет, найдется дело, в котором у него предостаточно опыта. Даже если это лепка куличиков из песка.

–  А вы, простите... родственник?

Вот он, скользкий момент. Родственник ли я тому самому Оттону Вилкинсу, мысль о котором неизменно приходит в голову, когда эта фамилия звучит со словом "сыщик"?

Я неопределенно пожала плечами.

–  Рано или поздно приходит пора уходить в самостоятельное плавание, не так ли? Дядюшка благословил меня в этот путь, и я прибыл из столицы сюда, решив делать первые шаги там, где авторитет дяди не будет довлеть надо мной.

Вот так. И ни слова неправды. А если кто-то решил, что мой дядя –  знаменитый сыщик и прежде я служил у него, в том совершенно нет моей вины.

Посетитель покивал головой, и на лысине маслянисто прокатился блик.

–  Понимаю. Что ж... У меня есть дело как раз по вашему профилю, –  круглый коротко подстриженный ноготь уперся в газетное объявление. Точнее, в самое его начало –  “Розыск людей”. –  Но прежде всего… я бы хотел получить гарантии конфиденциальности нашей беседы. Видите ли, я… я не хотел бы обращаться в полицию именно по этой причине. То, о чем я собираюсь вам рассказать, не должно стать достоянием широкой общественности.

Я энергично закивала.

–  Разумеется! В моем деле, видите ли, конфиденциальность –  основа репутации. Никто не стал бы обращаться к сыщику, который не хранит тайны своих клиентов.

Эх, как пригодились бы сейчас отцовские артефакты! У него и канцелярские были, конечно, на все случаи жизни –  в том числе и тот, что подтверждает клятвы. В любой конторе без него –  как без рук. Увы, я понятия не имею, куда делись мебель и вещи из нашего доревилльского дома. И подозреваю, что дядя Вильгем попросту продал все, что не забрал себе. Хотя… пожалуй, стоит все же расспросить поверенного. Вот хотя бы письмо ему написать. А то и лично явиться, все равно я уже показалась в Доревилле в собственном облике. Конечно, я говорила всем, что приехала буквально на пару дней и уже уезжаю, но ради такого дела можно и “задержаться”. А слухи обо мне с легкой руки ниссин Факстон все равно уже гуляют. Ну и подумаешь –  вместо компаньонки у меня только служанка, живу практически одна… хуже не будет. И вообще –  какой спрос со старой девы?

Но этому посетителю, так и не соизволившему до сих пор представиться, придется поверить мне на слово.

–  Хорошо, –  вздохнул мужчина. –  Мое имя Дикард, доктор Дикард. Я надеюсь… словом, это весьма, весьма деликатное дело. Понимаете ли, мне нужно, чтобы вы разыскали человека… девушку. Пропавшую.

–  Это ваша родственница? –  подбодрила я его. –  Дочь?

Ситуация казалась вполне очевидной. Если девушка из хорошей семьи пропала и об этом станет известно, ее репутации конец. Можно сколько угодно доказывать потом, что она не сбежала с мужчиной, а была, скажем, похищена, причем исключительно для благих целей и в сопровождении компаньонки. Ничего удивительного, что отец заботится о конфиденциальности и не хочет обращаться в полицию.

–  Н-не совсем… то есть нет. Нет. Скорее моя… подопечная, –  признаться, тут я насторожилась, а мужчина извлек из нагрудного кармана белоснежный платок и промокнул им лысину, после чего глубоко вдохнул и пояснил, –  видите ли, я медик. И я возглавляю дом скорби, расположенный неподалеку от Доревилля.

Я чуть приподняла брови. Надо же, я и не знала, что здесь имеется свой дом скорби!

Впрочем, Доревилль –  городок довольно провинциальный, и едва здесь наберется так уж много безумцев. Скорее всего, скорбных разумом туда свозят со всей округи.

–  Некоторое время назад одна из наших пациенток… исчезла. Она не представляет опасности, но, если станет известно о побеге умалишенной, боюсь, это может вызвать панику…

–  А также подорвать вашу репутацию как достойного главы заведения, –  покивала я.

–  Несомненно. Ко всему прочему, увы, эта девушка… ммм… из состоятельной семьи. Родные порой приезжают ее навещать. Кроме того, ее дед входит в число попечителей больницы. Если им станет известно…

Я хмыкнула. Да уж, если им станет известно, что за девушкой не уследили и случиться с ней могло все, что угодно, больница точно лишится денег ее родственников. А если они достаточно влиятельны, может вдобавок разразиться скандал.

–  Кроме того, если кто-то станет слишком интересоваться, может вскрыться предыдущий случай…

Тут мои брови и вовсе взлетели куда-то к небесам. Предыдущий?!

–  Уверен, это простое совпадение! –  торопливо продолжил мужчина, снова нервно промакивая лысину. –  Та девушка… это случилось несколько лет назад. Она сбежала, и нашли ее после в озере Лейр, увы, погибшей. Она была сиротой, никто не стал бы ее искать, и нам удалось замять это дело. Однако сейчас… вы понимаете.

Я ошеломленно кивнула. Еще как понимаю!

–  Журналисты непременно раздуют из этого историю о серийном маньяке. Паники не миновать…

–  Скажите, –  медленно, подбирая слова, решила уточнить я, –  эти девушки… насколько я понимаю, обе молоды и… достаточно привлекательны?

Доктор Дикард кивнул и снова промокнул платком лысину.

Насколько я помню географию окрестностей, озеро Лейр –  почти в сотне миль от Доревилля. Сильно сомневаюсь, что несчастная могла добраться туда пешком и без всякой помощи.

А это значит, что, очень вероятно, ее похитили –  а после убили. И даже если она все-таки сбежала сама, кто-то, вполне возможно, воспользовался ее беспомощностью, а затем утопил, чтобы замести следы.

И вступиться за бедняжку, чтобы хотя бы добиться справедливости, оказалось некому. Руководству дома скорби было проще и выгоднее замять дело.

А теперь в том же положении оказалась еще одна девушка –  такая же беспомощная и несчастная, не способная о себе позаботиться. И ей вполне может грозить такая же опасность. Только на этот раз замять не получится.

Впервые за все время с начала моей авантюры во мне вдруг проснулась неуверенность в себе –  а заодно жгуче уколола совесть. Я назвалась сыщиком, всех уверяю, будто знаю, что делаю. Но на деле… что если я не справлюсь? Кто поможет этой несчастной, которой и без того так сильно не повезло?

Наверное, честнее всего будет обратиться с этим к Рэмвиллу. Кажется, не так уж он безнадежен… наверное.

–  Поймите, никто больше меня не переживает о моих пациентах! –  Дикард снова протер лысину и взглянул на меня своими круглыми глазами. –  Я действительно пытаюсь… но та девушка, Юна Эйфил, она была… мы пытались искать ее своими силами. Она была сиротой, бродяжкой. Мы пытались… но, увы, не успели. Я хочу успеть хотя бы с Эрной.

Наверное, кто-то счел бы меня не слишком разумной. Но в этих глазах я прочитала самую настоящую, неподдельную боль.

Что если Дикард действительно пытается сделать жизнь пациентов чуть лучше? Я слышала, что в домах скорби им живется непросто. Что если после скандала его уволят, а на его место придет кто-нибудь похуже?

Наверное, не стоит рубить с плеча. Как минимум, для начала мне нужно выяснить все обстоятельства дела самой, чтобы можно было делать какие-то обоснованные выводы.

А еще… может статься, в этом деле у меня перед Рэмвиллом и всей доревилльской полицией в самом деле будет немалое преимущество. Пациенты обычно содержатся в домах скорби до самой смерти. И я точно знаю, что умалишенные нередко остаются на этой земле, не в силах уйти дальше. А значит, стены больницы должны быть полны призраков –  и кто-то из них наверняка видел, что случилось с девушкой по имени Эрна. Как и с ее предшественницей.

*

Добирались кэбом, и мрачный извозчик не слишком торопил своего чахлого мерина –  похоже, надеялся, что мы проникнемся длительностью пути и накинем монету-другую сверх того, что удалось сторговать.

Впрочем, ехать оказалось и впрямь не так уж близко –  до самой окраины города, а потом еще несколько миль за ней. Хотя дорога была на удивление неплохой.

А вот сам дом скорби издалека производил гнетущее впечатление. Впрочем, едва ли стоило ожидать чего-то иного. Высокий забор с остроконечными пиками ограждал довольно обширную территорию с запущенным садом и заросшими дорожками. Главное здание походило на старый особняк с нерадивым или давным-давно оставившим его хозяином: серые стены местами поросли лишайником и покрылись плесенью, кое-какие из окон заложены камнем или забиты досками. Вокруг виднелись еще несколько построек неясного назначения.

Но главной здесь была смерть.

К этому я готовилась заранее. В сущности, эту ауру я чувствовала от любой больницы –  в каждой больнице кто-то умирал, всегда есть свежие и совсем недавние смерти, всегда есть кто-то, кто умирал долго и мучительно, и кто-то, кто уйдет за грань совсем скоро. И все это я воспринимала всем своим существом. И, конечно, любая достаточно старая больница полнится призраками.

По счастью, бывать в больницах в качестве пациентки мне не доводилось никогда –  это удел людей совсем другого круга. Если требовалась помощь медикуса, его приглашали к нам в дом. Впрочем, я никогда и не болела серьезно. А в городе подобные заведения старалась обходить подальше. Да и располагались они обычно в бедных кварталах.

Но дом скорби –  заведение особенное. В него может попасть человек любого сословия, и едва ли кто-то может считать себя вовсе застрахованным от этого.

И смерть от него чувствовалась как-то… по-особенному. Как густая, плотная атмосфера. Нет, не такая, как на кладбище –  гораздо хуже. На кладбище все смерти –  уже свершившиеся, и многие из них –  спокойные и мирные.

Здесь смерть спокойной не была. Она была наполнена страданиями. И еще она была в прошлом, настоящем и будущем –  всегда. Она чувствовала себя… как дома.

Я глубоко вдохнула воздух на подъезде к воротам.

–  Держись, девочка, –  шепнул мне на ухо дядя Рэндаф.

На плече утешающе заурчал Мурс.

Я благодарно приподняла уголки губ. После скажу им спасибо за поддержку.

У ворот кэб остановился.

–  Дальше не поеду, –  сплюнул извозчик. –  Мне неприятности не нужны.

Я оценила расстояние от ворот до входа в главное здание. Да, здесь проще будет прогуляться пешком. Хотя извозчик наверняка переживает зря –  едва ли безумцам позволяют гулять по саду без присмотра.

На пару секунд замешкалась, собираясь выходить –  все время забываю, что я сейчас джентльмен, и другие джентльмены вовсе не должны подавать мне руку, чтобы помочь выбраться из экипажа.

Мимо лица промелькнуло что-то –  будто ветром стремительно пронесло кусок ткани. Я моргнула. Откуда-то из зарослей послышался стон.

Резко обернувшись, я собиралась уже окликнуть ниссарда Дикарда, когда поняла по его спокойному расслабленному виду, что он ничего не слышал. И, похоже, не видел.

На дальнем конце подъездной дорожки появилась белесая фигура. Я присмотрелась –  женщина. Худая, ссутуленная, одетая только в просторную ночную сорочку, со спутанными, падающими на лицо давно немытыми волосами. И… призрачная.

Ох. Кажется, это будет сложнее, чем я себе представляла. Сколько же их здесь может быть? И удастся ли найти среди них хоть одного достаточно вменяемого свидетеля?

Я скосила глаза на Рэндафа, и тот, понятливо кивнув, стремительно полетел вперед.

Сама я не смогу обойти весь особняк и опросить каждого призрака –  да и не стоит делать этого при Дикарде. Но дядя поищет кого-нибудь, кто в самом деле может что-то знать и рассказать, и приведет его или ее ко мне –  а уж я тогда постараюсь уединиться где-нибудь для расспросов своих тайных свидетелей.

–  Полагаю, вас интересует комната, где содержалась нисс Эрна? –  привлек мое внимание глава этого печального заведения.

–  Безусловно. И комната нисс Юны Эйфил. И еще я хочу знать распорядок их дня и обстоятельства исчезновения.

–  Эйфил… –  Дикард отвел глаза. –  Видите ли, там… давно содержится другая пациентка, я не думаю, что…

–  Мне необходимо все осмотреть, –  твердо повторила я. –  Вы должны мне довериться, если хотите, чтобы я вам помог.

–  Что ж… полагаю, вы должны понимать, что… –  Дикард в очередной раз протер лысину уже изрядно засаленным платком. –  Словом, вы должны понимать, что все здесь обусловлено исключительно медицинской необходимостью. Для человека несведущего многое здесь может показаться… ужасающим. Даже жестоким.

–  Я понимаю, –  я кивнула снова.

Кажется, расписку о неразглашении с меня потребовали не по одной причине.

*

–  Я не сумасшедшая! –  женщина, отчаянно вцепившаяся мне в руку, всем своим видом опровергала это утверждение. –  Я не сумасшедшая, слышите! Помогите мне!

Почему-то больше всего меня ужасали ночные рубашки. Или их подобие –  и мужчины, и женщины из числа пациентов были одеты одинаково: в сероватые рубища из грубой ткани.

Комната пропавшей нисс Эрны оказалась довольно простой –  но не так уж отличалась от самой обыкновенной спальни. Разве что мебели маловато, да еще решетка на окне. А так –  каморка с оштукатуренными стенами, с узкой, застеленной покрывалом кроватью, парой стульев и даже небольшим столиком. Вот зеркала, правда, нигде не нашлось. Как и шкафа для одежды.

Как из этой комнаты с зарешеченным окошком под потолком и дверью с тяжелым засовом можно было уйти незамеченной, оставалось для меня загадкой.

Однако наша экскурсия на этом только начиналась.

А вот дальше…

В комнате Юны Эйфил теперь жила совсем юная девочка, которая при виде нас сжалась в комок, вдавливаясь в спинку кровати.

Комната почти ничем не отличалась –  кроме того, что кроватей здесь оказалось две. А еще здесь висел плотный тяжелый запах –  кажется, ночные вазы выносили несколько реже, чем следовало бы, и их миазмы смешивались с застоявшимся духом немытых тел.

–  Почему она связана? –  выдавила я из себя.

Девчушка была перетянута толстой веревкой поперек тела.

–  Увы, нам приходится прибегать к таким мерам с буйными пациентами, –  скорбно вздохнул доктор Дикард.

–  Ыыыыыыы! –  замычала вдруг девушка, перекривив рот. Из его уголка потянулась струйка слюны.

–  Позвольте, –  произнес бесцветный голос за спиной, и нам с Дикардом пришлось посторониться из дверного проема.

Какой-то удивительно безразличный мужчина без сюртука и шейного платка, но в жилете и нарукавниках поверх рубашки, провел мимо нас, поддерживая под локти, старуху… или не такую уж старуху? По лицу женщины, изборожденному морщинами, было сложно определить возраст. Кажется, ей с равным успехом могло быть и тридцать пять, и семьдесят. На ней была такая же сероватая ночнушка, только… почему-то мокрая. Со спутанных волос и одежды женщины капало, а сама она крупно дрожала, обхватив себя руками.

А потом она вдруг вывернулась из захвата своего сопровождающего, кинулась ко мне и вцепилась тонкими костлявыми пальцами в мою руку.

–  Помогите мне! Я не сумасшедшая!

Сопровождающий, по-прежнему не выражая никаких эмоций, дернул ее за плечо, а затем как-то очень сноровисто отцепил ее пальцы от моей одежды. Я отшатнулась.

–  Прошу прощения, –  вздохнул Дикард. –  Думаю, здесь больше не на что смотреть. Идемте.

–  Почему она мокрая? –  тихо спросила я, отступая.

–  Процедуры, –  доктор пожал плечами. Мы возвращались по казавшемуся бесконечным коридору –  и за дверями по обе стороны от нас кто-то кричал, кто-то неистово хохотал, кто-то пел. –  В своей практике мы сочетаем новейшие методики с теми, что уже доказали свою эффективность столетиями применения. Собственно, вы можете взглянуть, если желаете… вот, к примеру, один из наших процедурных кабинетов.

Он распахнул одну из дверей –  на мой взгляд, ничем не отличающуюся от прочих.

Только за ней никого не было.

Такие же оштукатуренные стены, как в палатах. Такое же зарешеченное окошко под потолком. Только полное отсутствие какой-либо мебели, если не считать нескольких стульев вдоль стен. Еще один стул был почему-то подвешен к потолку и болтался на веревках.

А запах оказался еще более кошмарным, чем в палате.

–  Мы идем в ногу со временем, как видите! –  с гордостью сообщил Дикард.

–  Что это? –  мне хотелось к чему-нибудь прислониться, но смотреть на этот подвешенный стул было почему-то неприятно. Может быть, из-за прикрепленных к нему железных обручей?

–  Оборудование для лечения пациентов с маниями. Взгляните, пациент фиксируется вот здесь –  а затем раскручивается как следует. До тех пор, пока не начнется рвота. Понимаю, звучит довольно неприятно для неподготовленного человека… но мы, медики, должны помнить прежде всего о результате. В частности, такая процедура способствует выходу излишней желчи из организма.

Я почувствовала, что меня начинает мутить без всяких процедур.

Я могла оказаться здесь. Или где-нибудь в другом подобном заведении. Дядя Вильгем твердо обещал мне это, если я буду вести себя неправильно.

–  Отведите меня… отведите снова в комнату нисс Эрны. Я должен тщательнее осмотреть там все. И попрошу оставить меня там на некоторое время одного.

–  Как пожелаете, –  кажется, доктор был слегка разочарован моей реакцией. Своей клиникой он, похоже, не на шутку гордился.

Пришлось сглотнуть сухой колючий комок в горле, прежде чем я снова смогла говорить.

–  Это все… правда помогает?

Дикард чуть вздохнул.

–  В той мере, в какой это вообще возможно. Следует понимать, что большинство наших пациентов, увы, навсегда здесь. Медицина пока не научилась полностью излечивать душевные болезни. Но наука движется вперед, и мы уже можем многое! Нам часто удается купировать проявления…

Я постаралась не воображать, как “купируют проявления” моей собственной “болезни”.

–  А та… та женщина? Она действительно безумна?

–  Истерия. Ее привел муж. Бедолага был убит горем… должен сказать, в ее случае есть еще некоторые надежды на излечение. К сожалению, больная оказывает сопротивление, и тем ухудшает свое состояние…

Я бы тоже оказывала!

–  А девочка? Девушка. Та, что сидела на кровати.

–  О, вот здесь вовсе тяжелый случай. Эта, как вы изволили сказать, девочка убила двоих человек. Ее бы казнили, однако бедняжка вовсе не сознавала, что делает…

Войдя в пустую палату, я еще раз окинула ее взглядом.

–  Скажите, а эти окна… они везде такие?

–  Во всех комнатах для персонала окна самые обыкновенные –  большие и без решеток, –  доктор пожал плечами. –  Но у пациентов нет туда доступа. Кроме того, обе девушки исчезли ночью –  из своих собственных комнат. Запертых. У Юны Эйфил не было соседки, так что каждая из пропавших находилась на тот момент одна.

–  Понятно, –  я кивнула. –  Что ж… прошу теперь оставить меня. У меня, видите ли… свои методы работы.

Мужчина еще помялся в дверях, недоверчиво обводя взглядом комнату и будто недоумевая –  что такого мне понадобилось здесь, при чем никто не может присутствовать? Однако в конце концов дверь все-таки, тихонько скрипнув, закрылась за ним.

И только тогда я, тяжело выдохнув, осела на узкую кровать.

Ночнушки. Да. Почему-то больше всего угнетали эти сероватые ночнушки. Наверное, потому что они означали, что люди здесь совершенно обезличены. Эти женщины лишены даже права на стыдливость –  вряд ли кто-то из них в здравом уме и по доброй воле согласился бы расхаживать в таком виде перед мужчинами.

У той старухи –  или все-таки не старухи? –  был совершенно безумный и больной взгляд. Но каким был бы мой собственный взгляд –  здесь?

Нет, лучше не думать об этом.

Надо сосредоточиться на деле. Как бы там ни было, кто-то, возможно, убил Юну Эйфил. И теперь та же опасность может угрожать второй девушке.

Поднявшись, я подошла к стене, встала на цыпочки, кое-как дотянулась до окна и попробовала подергать решетку.

Да, сомневаюсь, что у несчастной были какие-то шансы ее высадить, да еще незаметно вставить обратно. Она должна была выйти через дверь. На которой стоит замок, да еще и тяжелый засов снаружи. Без посторонней помощи никак обойтись не могло.

На шорох я резко обернулась.

Рэндаф вопреки своему обыкновению неторопливо выплыл из стены –  похоже, чтобы дать мне время собраться. Потому что он был не один.

–  Да, да, здесь она и жила, –  прошелестел седой, как лунь, старик. Выглядел он так, будто его и при жизни могло снести дуновением ветерка.

–  Извини, пришлось задержаться, –  повинился Рэндаф. –  В клинике много духов… очень много. Но мало с кем из них тебе стоит разговаривать. Это сторож, он работал здесь до самой смерти. Здесь и остался. Ниссард Григ Комив.

–  Да, да, –  продолжал бормотать старичок, вызывая сомнения в том, что он в таком уж здравом уме.

–  Ниссард Комив? –  окликнула я, и названный поднял на меня глаза –  неожиданно ясные. –  Вы хорошо помните девушку, которая здесь жила? Вы знаете, как она отсюда ушла?

–  Ушла, да… никто не видел, нет. Все ослепли тогда, все духи… как и в прошлый раз.

–  В прошлый раз? –  уцепилась я. –  Когда исчезла Юна Эйфил? Вы помните ее тоже?

–  Как не помнить, старый Григ всех помнит, да, всех… старый Григ еще при памяти. Григ не слепой и не глухой. Но тогда все ослепли и оглохли, все… Юна была хорошей девочкой. Говорила со старым Григом. Эрна боялась, Эрна кричала, всех боялась. Тоже письма все читала, как Юна, но боялась. Старого Грига, визгунью Мари, смеющегося Коллинза, всех. Юна не боялась, нет, она говорила…

–  Погодите… –  я почувствовала, как на затылке у меня зашевелились волосы. –  Вы хотите сказать, что эти девушки… они обе были Видящими смерть?