Глава двенадцатая. Чаепитие с сюрпризом
Вызывать полицию доктор Дикард не хотел. Мялся, все больше потел, без конца протирая платочком лысину, прижимал руки к груди.
– Ниссард сыщик, не могли бы вы… эээ… ну-у… зайти чуть позже? Можно сразу вместе с полицией, я ничуть не возражаю! Скажем, завтра? Прекрасный день – завтра! В любое время!
Сказать, что я опешила – практически ничего не сказать.
– То есть… вы хотите оставить у себя на целый день драгоценности, похищенные в городе? – изумилась я.
– Ни в коем случае! – тут же оживился Дикард и снова протер лысину. – Это было бы до крайности… эээ… неудобно! Вы же понимаете, преступник может явиться в любой момент! Возможно, даже забрать это! Мне не хотелось бы оказаться связанным с таким делом. Да и мои сотрудники… нет, нет, это совершенно исключено, вы должны понять!
– То есть вы хотите, чтобы все это забрал я? – тут я изумилась еще больше. – Ну, знаете ли!.. За такое полиция по голове не погладит ни меня, ни вас. Они должны осмотреть здесь все. И трогать эти драгоценности не стоит ни в коем случае.
Последнее, признаться, только сейчас пришло мне в голову, и я сообразила, что и впрямь совершенно напрасно прикасалась к броши и ворошила всю эту груду сокровищ. Помимо неизвестных магических свойств на этих вещах могут быть и следы, которые, вполне возможно, способны обнаружить эксперты.
– Это ужасно! – скорбно сообщил Дикард. – Просто немыслимо. Но, может быть, вы в таком случае согласитесь просто… повременить немного? Ведь вы могли обнаружить все это немного позже! Я могу предложить вам чаю. Знаете, у меня превосходный чай! Я покупаю его у нисс Аддерс, а она знает толк в своем деле!
Я помотала головой.
– Подождите! Вы совершенно меня заморочили. Что значит – повременить?!
– Понимаете… – тут доктор тяжко вздохнул, – дамы. Из дамского общества Доревилля. Они – одни из наших попечителей и регулярно делают лечебнице благотворительные взносы. Иногда они приезжают, чтобы своими глазами взглянуть, в каких условиях содержатся несчастные безумцы. Мы показываем им кого-нибудь из самых спокойных и благообразных пациентов, они делают очередное пожертвование – и вот у дома скорби есть средства на закупку новейшего оборудования и прочего, что необходимо в нашей работе!
Я припомнила “оборудование” и невольно вздрогнула. Интересно, все эти милые нисс и ниссин из дамского общества на самом деле понимают, на что идут их деньги? Впрочем, скорее всего, на самом деле им все равно – главное, сохранять благопристойность. Уж я-то знаю, что представляют из себя все эти общества!
– Вы хотите сказать, что эти дамы прибудут… сегодня?
– Именно! – доктор энергично закивал, потянулся промокнуть лысину, однако взглянул на платок, убедился, что его можно уже выжимать – и, как фокусник из табакерки, вытянул из того же жилетного кармана новый платок. – Вы должны понимать… дамы будут шокированы! Если они поймут, что где-то здесь может разгуливать преступник… в конце концов, это дамы. Как доктор, специализирующийся на душевных расстройствах, смею заверить вас, что женщины, в особенности из высшего общества, обладают весьма неустойчивой психикой и склонны к истерии. Не удивлюсь, если кто-то из них упадет в обморок, а с кем-то случится нервическое расстройство! Мы не можем впустую подвергать ни в чем не повинных дам такой опасности! Нет, вы положительно должны понять меня! К тому же у меня и в самом деле превосходный чай.
Я слушала и едва верила своим ушам. Неустойчивая психика! О да. Могу поспорить, что такая пища для будущих сплетен и пересудов в самом деле повергнет дам в сильнейшее нервное возбуждение. А вот обмороков и истерик я бы не ждала. Скорее любопытных носов в каждом углу.
Одно, правда, стоит признать: если здесь будут шнырять члены дамского общества с оттопыренными мизинчиками, Рэмвиллу и его подчиненным в самом деле будет сложнее допрашивать сотрудников дома скорби и вести расследование.
Но что если, пока дамы пьют чай в кабинете у главврача, преступник доберется до своих сокровищ и перепрячет их? Если это кто-то из здешних работников, он мог видеть, как мы поднимаемся на чердак. Этого достаточно, чтобы обеспокоиться и счесть укрытие недостаточно надежным независимо от того, нашли ли мы его “тайник”.
Как оказалось, от меня здесь мало что зависело.
Потому что, стоило начать спускаться по чердачной лестнице, как мы услышали гул оживленных женских голосов.
И громче всех среди них – знакомый и безошибочно узнаваемый трубный голос Дельфины Факстон.
Впрочем, во главе дамской делегации уверенно шла не она, а другая моя знакомица – настороженно озирающаяся и поджимающая губы ниссин Лилея Роминсон.
Откровенно говоря, я едва удержалась от того, чтобы кинуться к ней с радостной вестью. Я ведь нашла ее пропажу! Пропажу, увидеть которую снова она и не рассчитывала уже. А я справилась!
Но… обычно в таких случаях меня всегда одергивал дядя Рэндаф, регулярно напоминающий о том, что думать стоит прежде того, чтобы делать, а вовсе не наоборот. Сейчас я сжимала в руке черный турмалин, и Рэндафа рядом не было. Но я будто воочию увидела, как укоризненно он качает головой… и остановилась.
Именно сейчас – пока доктор, радушно раскинув руки, бросился встречать дам, он не обращает внимания на меня. Как и они – пока. И если отступить в тень лестницы – есть шанс, что и не заметят.
Пить чай с дамским обществом – занятие, опостылевшее мне давным-давно. Зато за воротами дома скорби меня поджидает кэбмен – и за несколько лишних монет он наверняка согласится съездить в полицейский участок.
Самой мне там, разумеется, делать нечего. Лучше всего, если я подожду… скажем, на чердаке. Кто-то ведь должен присмотреть пока за сокровищами.
*
Уже у выхода я, оглянувшись и удостоверившись, что не привлеку ничьего внимания, шепнула едва слышно:
– Рэндаф! Проследи за чердаком!
Я, конечно, по-прежнему не видела Рэндафа. Но надеялась, что незримо он все-таки сопровождает меня. И понимает, как это важно.
Оставлять чердак без присмотра было бы просто глупостью с моей стороны. За то время, пока я бегаю к кэбу и объясняю извозчику, что от него требуется, преступник может отлично успеть подняться на чердак, забрать драгоценности и ликвидировать все следы. Хороша же я буду, когда полиция явится! И даже не удивлюсь, если Дикард предпочтет сделать вид, что ничего и не было – даже если сам он ни к чему не причастен (а ведь кто его знает!). Для репутации его заведения это точно было бы лучшим выходом.
Конечно, Рэндаф ничем не сможет помешать преступнику, который его попросту не видит. Но он может проследить за ним. Говоря откровенно, я даже чуточку надеялась на такой исход. Тогда я смогу указать полиции и на самого вора!
До ворот практически бежала. Было у меня подозрение, что недовольный с самого начала извозчик может вовсе укатить, так и не дождавшись меня.
На счастье, он оказался все же на месте.
А вот я только сейчас сообразила, что написать записку для Рэмвилла мне не на чем и нечем – для этого пришлось бы возвращаться к Дикарду и объясняться. Попросить передать на словах, что я нашла украденные драгоценности в доме скорби? Хм… как-то это не слишком хорошо звучит. Как минимум – извозчик может рассказать об этом кому-нибудь еще. Репутации Дикарда тогда точно придет конец, а ведь он, может быть, ни в чем не виновен. Да и несчастные постояльцы заведения останутся без денег попечителей.
– Уважаемый! – покашляла я, доставая из кармана деньги. – Мне нужно, чтобы вы съездили к полицейскому управлению. Спросите ниссарда Рэмвилла. Будьте любезны передать ему, что… эээ… ниссард сыщик отыскал пропажи обморочных господ и ожидает его в доме скорби. Плачу втрое!
На последних словах извозчик все-таки оживился.
– Деньги вперед! – категорично объявил он, и я, пожав плечами, тут же ссыпала монеты ему в ладонь.
Вот так. Рэмвилл поймет, про каких “обморочных господ” идет речь, а для любого постороннего эти слова отлично сочетаются с “домом скорби” – в целом, ясно, что здесь что-то случилось, но не факт, что оно представляет интерес хоть для кого-то кроме родственников несчастных узников этого места.
Гордясь своей изобретательностью, я вернулась в опустевший коридор дома скорби, снова сжимая в руке черный турмалин, торопливо пробежала по нему и собралась снова подняться по скрипучей лестнице на чердак. На месте ли драгоценности – вот что меня волновало сейчас больше всего.
– Вот вы где, ниссард Вилкинс! – доктор Дикард появился откуда-то из-за спины, как чертик из табакерки. – А я как раз рассказывал очаровательным ниссин из Доревилльского дамского общества о том, какой вы заботливый племянник!
– Племянник? – я вытаращила глаза и оглянулась.
Из приоткрытой двери неподалеку высунулась пара любопытных носов. Дамских, разумеется.
– Племянник, конечно же, племянник, – доктор закивал для убедительности, одновременно подмигивая мне одним глазом. Выглядело так, будто с ним вот-вот случится приступ падучей или что-то вроде того. А то и прямо уже случается. – Который регулярно захаживает навестить свою несчастную тетушку, увы, на старости лет впавшую в детство и ставшую нашей пациенткой.
– Ах, эту тетушку, – сообразила я наконец. В самом деле, если Дикард не хочет привлекать внимания попечителей к неприятным делишкам вокруг дома скорби, причин моего появления здесь он точно раскрывать не захочет. Что ж, мне пока несложно подыграть. – Д-да, в самом деле.
– А что же вы не последовали за мной? Я хочу представить вас самым уважаемым дамам нашего замечательного города. Ведь вам все равно придется ждать… когда у тетушки завершатся процедуры.
– Э-э, да. Несомненно.
Увлекли меня вовсе не в кабинет Дикарда, как я ожидала, а во вполне уютную гостиную с круглым чайным столиком, покрытым вышитой скатертью, и занавесками в тон на окнах. Выглядела бы она самой обыкновенной и даже милой, если бы не была настолько неожиданной именно в этом месте. Похоже, использовалась эта комната специально для встреч с попечителями – теми, кто приносит дому скорби деньги. А может, и с богатыми родственниками кого-то из пациентов.
На столе были расставлены тонкие фарфоровые чайные чашечки, в середине возвышался изящный чайник из того же сервиза, рядом теснились блюда с печеньем и с маленькими пирожными.
Насколько я знаю, подобные заведения финансируются короной, однако нельзя сказать, чтобы так уж щедро. Должно быть, сердобольные дамы делают немалый вклад в благосостояние заведения, если к ним относятся с таким пиететом.
Отчего-то вдруг мне пришло в голову, что ведь и любой из попечителей, в общем-то, мог бы подняться при желании на чердак, раз ключи в общем доступе. Отчего-то представилась ниссин Дельфина Факстон, крадущаяся на цыпочках и трепетно прижимающая к объемистой груди охапку драгоценностей. Я едва не хихикнула. А что, ей бы весьма подошло…
– Позвольте, дорогие дамы, представить вам молодого человека…
Разом пять пар глаз остановились на мне, и я постаралась не ежиться под этими взглядами. Лилея Роминсон смотрела вполне благожелательно, лишь чуть вздернула брови, выражая сочувствие в связи с неожиданно явленной миру информацией о моей тетушке. Зато ниссин Факстон смотрела, хищно прищурившись и определенно припоминая нашу встречу в поезде.
– Какой… интересный юноша, – улыбнулась она ласковейшей из акульих улыбок, и я сглотнула.
Что ж, я снова на чаепитии в дамском клубе. Нельзя сказать, чтобы я скучала.
Надеюсь, Рэндаф по-прежнему старательно бдит на чердаке.
И надеюсь, Рэмвилл сюда поторопится.
*
Рэмвилл не торопился. Или не торопился мой посыльный.
Или просто пытка чаепитием казалась слишком бесконечной.
– И что же, вы так и не нашли ту девушку? – одна из дам прикрыла смешок сухощавой ладошкой.
– Увы. Боюсь, она не сочла возможным продолжить знакомство, – я постаралась изобразить должную скорбь.
Ниссин Факстон только что в очередной раз в красках пересказала драматическую историю нашего с ней знакомства в поезде – второго знакомства, разумеется, когда я была уже “юношей”. При этом в некоторых местах она энергично подмигивала своим товаркам – явно давая понять, что здесь о чем-то умалчивает, но ведь они-то понимают…
Они, разумеется, понимали. И смотрели на меня в священном ужасе. Потому что человек, едва не покусившийся на честь ниссин Факстон, в глазах общественности, несомненно, заслуживал не только порицания, но и награды за безоглядное мужество.
Отдельно стоит упомянуть, что кое-кто из дам активно строил мне глазки, сочтя, видимо, что “разбойник из поезда” – это вполне романтично. А уж если он, невзирая на собственную юность, способен оценить всю прелесть дамы в ее самых элегантных летах, так ему и вовсе цены нет!
Ниссин Факстон чарующе улыбалась, наслаждаясь вниманием, перепадавшим, разумеется, и ей. Ревнивым вниманием, что радовало ее особенно. Выглядела она традиционно впечатляюще, и вполне модное, но совершенно безвкусное бледно-розовое платье, слишком изобиловавшее оборками для и без того тучной дамы, лишь дополнительно притягивало взгляд. Все же розовый цвет уважаемая ниссин любила совершенно без взаимности.
– А что же ваша тетушка? – решила наконец сменить тему Лилея Роминсон, отхлебывая чай из крохотной фарфоровой чашечки. – Вы довольны тем, как она содержится здесь? Мы в доревилльском дамском обществе весьма ответственно подходим к инспектированию заведений, которые поддерживаем своими взносами.
Я едва удержалась от того, чтобы хмыкнуть. Чаепитие в уютной гостиной меньше всего походило на инспекционное мероприятие. Сомневаюсь, что Дикард показывал дамам хоть что-то способное оказать лишнее воздействие на их “хрупкую нервную систему”.
Доктор смотрел на меня умоляюще.
– Полагаю… – я чуть замялась. Хвалить это место не поворачивался язык. Наверняка все дело в том, что я ничего не понимаю в душевных болезнях, а Дикард, разумеется специалист, но… ох. – Полагаю, пребывание здесь, несомненно, должно пойти на пользу ее душевному здравию.
Выкрутилась. Вроде бы.
Дамы закивали, опустив уголки губ с приличествующим теме скорбным видом.
Надо, пожалуй, взять печенье – если я буду жевать, задавать мне вопросы станет неприлично. Да и чай в моей чашке наверняка давно остыл, так и не тронутый – пришлось отбиваться от града вопросов.
Я протянула руку к своей чашке и вдруг ощутила скользнувший по ладони холодок.
Странно.
Осторожно подняла чашку за ручку, чтобы не пролить – и холодок скользнул выше, к локтю, к плечу, прошил насквозь и потек обратно.
Как будто… Как будто сквозь меня прошел призрак!
Мелкий призрак, судя по тому, что я чувствовала.
Я опустила глаза на левую руку – цепочку от кулона с черным турмалином я обмотала вокруг запястья на манер браслета, но для верности еще и почти все время прижимала кулон пальцем к ладони.
Разжала руку и чуть отставила ее, чтобы кулон свободно повис, не прикасаясь к коже.
Правой рукой одновременно поставила чашку снова на стол.
Муркинс скакал передо мной по столу, будто стараясь то ли скинуть со стола чашку, то ли не дать мне за нее взяться.
А потом, заметив, что я наконец его вижу, развернулся к чашке и сунул в нее голову, делая вид, что пьет, затем отшатнулся – и рухнул на скатерть, конвульсивно подергивая лапками.
В первую секунду я едва не вскочила – не знаю, от чего может стать плохо призраку и возможно ли это в принципе, но, когда видишь, как падает и агонизирует твой питомец, такими вопросами обычно не задаешься. Просто паникуешь.
Однако уже в следующее мгновение Мурс вскочил на лапы и отряхнулся, как ни в чем не бывало. И снова оглянулся на чайную чашку.
Что?!
Не понять значения этой пантомимы было невозможно.
Призраки, как и я, чувствуют смерть – но немного иначе. Скажем, я увижу болезнь, от которой человек неминуемо скоро умрет. А вот яда, способного убить меня, не распознаю. Я вижу… как бы странно это ни звучало, только “живую” смерть – “живущую” в самом человеке. Призраки же способны ощутить эманации и от предмета, который пару секунд спустя принесет кому-то смерть. Это мне когда-то Рэндаф объяснял.
Например, от чашки со смертельным ядом.
Конечно, призраки тоже не всеведущи. Скажем, яд медленного действия или в малой дозе могут и не распознать – слишком слабые эманации. Но судя по реакции Мурса, он абсолютно не сомневается – стоит мне выпить из этой чашки, и умру я очень-очень быстро и неминуемо.
Может быть, ниссард Муркинс просто решил поиграть. Он вообще любит играть.
Но почему-то сейчас мне так не казалось.
– Вам нехорошо, ниссард Вилкинс? – участливый женский голос донесся до меня будто сквозь вату.
Точно. Я вдруг отставила чашку, из которой собиралась пить, уставилась на нее и, скорее всего, побледнела.
И вдобавок слежу глазами за чем-то невидимым.
Я снова сжала в руке турмалин.
И первым делом обвела пристальным взглядом сидящих за столом. Пять женщин и доктор. Чай пили все, кроме меня. И никто не торопится падать на пол и биться в конвульсиях. Благодарение небу. Значит, яд был только в моей чашке.
– Все… в порядке. Прошу прощения. Боюсь, мой чай успел остыть. Нет-нет, благодарю вас…
Кто?
Что-то капнуть незаметно в мою чашку имел возможность любой из присутствующих. Стол маленький, достаточно потянуться через него за сахаром или печеньем, пока всеобщее внимание на что-то отвлечется.
Или яд вообще мог быть с самого начала на стенках моей чашки – она единственная оставалась пустой, когда я вошла. И дотянуться до нее мог любой из присутствующих. А приносил чай и разливал его, скорее всего, вообще кто-то из младшего персонала клиники. Кто-то из врачей? Санитаров? Уборщица?
– Доктор Дикард? – дверь без стука распахнулась, и в проеме показалась встрепанная голова молодого врача, с которым я познакомилась еще в прошлый свой визит. – Здесь детектив Рэмвилл из полицейского управления. Я не понимаю, что ему нужно, но он хочет вас видеть, и…
Дикард и я вскочили со своих мест одновременно. Судя по шуршанию ткани вокруг, дамы тоже начали подниматься.
– Я приберу здесь, – немолодая уборщица проскользнула мимо доктора и двинулась к столу.
Сам юноша зашел следом. Женщины шушукались, суетливо отодвигая стулья.
– Прошу прощения, дамы…
Я успела сделать еще пару шагов к двери, когда звон за спиной заставил резко обернуться.
Моя чашка лежала расколотой на полу, а чай из нее растекался лужицей.