Глава пятнадцатая. Звериный яд

Клод Рэмвилл

Весь этот бред не укладывался в голове. Как я мог не заметить раньше? Ах да, артефакты… пара дешевых булавок из тех, какие используют для нелепых розыгрышей и балаганных представлений.

Да и кто в здравом уме станет присматриваться к новому знакомому, раздумывая, уж не женщина ли тот?

И все же самому себе я не могу найти оправданий. Хотя… да какой нормальной девице придет такое в голову: нарядиться мужчиной, украсть чужие документы –  или где она их взяла?! –  разгуливать повсюду в полном одиночестве, якшаться с разным сбродом, заходя в заведения самого сомнительного толка –  да ведь этот “сыщик” следил за неверными мужьями, а значит, бывал и в питейных заведениях, и кое-где похуже! И не раз оставался с мужчинами наедине!

Работала сыщиком, не имея на то никакого права… и нашла недостающее звено в расследовании, похоже, крупнейшей в истории Доревилля цепочки преступлений.

Такого разве что от магички можно было бы ожидать. А то и чего похлеще… но эта-то не магичка! И семья Оллинз всегда считалась солидной, респектабельной и уважаемой.

А ведь стоит кому-то вроде той же ниссин Факстон пронюхать о том, как обстоят дела, и нисс Памеле Оллинз будет уже не отмыться. Ее репутации точно придет конец.

Хотя… так ли уж эта девушка держится за свою репутацию? По ее поведению можно подумать, что ни замуж, ни уж точно ни в какой монастырь она и не собирается. И отлично проводит время, несмотря ни на что и не оглядываясь ни на чье мнение. Просто делая то, что считает нужным и важным.

И это даже, пожалуй… почти восхищало.

И еще одна мысль царапала и не давала от себя отмахнуться. Репутация репутацией, но если бы не ее скандальная выходка, эта девушка и впрямь, вполне возможно, уже могла быть мертва. И сейчас в прозекторской в подвале полицейского участка лежало бы тело не Эрны Тармин… или там могло быть два тела.

Отчего-то это представилось обжигающе-ярко. Правда, на лице воображаемой мертвой девушки почему-то так и застыла хитрющая улыбка и нелепые накладные усы.

Интересно, как она выглядит без них?

А ведь я, пожалуй, видел ее… и не только без усов.

Воспоминание оказалось ярче всякого воображения: закутанная в простыню девушка с длинными мокрыми волосами, замершая в дверях комнаты –  я принял ее тогда за девицу легкого поведения, явившуюся к сыщику… болван! С чего бы ей было мыть голову у клиента и разгуливать в неглиже по дому? Впрочем, это все равно было бы куда менее странным, чем реальное положение дел.

…Неужели она решилась обрезать волосы? Или это парик?

…Нет, и о чем она только думала?! Ведь ее в таком виде мог кто-то заметить… то есть и заметил! И отлично рассмотрел!

К демонам! У меня тут неизвестный маньяк убивает девушек, пытаясь провести запрещенный ритуал, а я размышляю о репутации и странностях взбалмошной девицы.

–  Ловить будем на живца, –  как ни в чем не бывало продолжала нисс Оллинз. –  Я сниму комнату в пансионе –  под своим настоящим именем, разумеется. А потом приду в полицейский участок и прямо в приемной громко, при как можно большем количестве народу, потребую официально освидетельствовать мой дар. И я бы попросила в самом деле его засвидетельствовать, –  тут она повернулась к Кориму, –  вас, уважаемый ниссард некромант…

–  Прошу прощения моя, дорогая, я так и не представился, –  некромант, казалось, искренне наслаждался разворачивающимся представлением. –  Исключительно невежливо с моей стороны. Надеюсь, вы простите старику эту оплошность. Ховард Корим, к вашим услугам.

–  Благодарю, –  девчонка энергично кивнула. –  Так вот. Таким образом мы убьем сразу двух зайцев –  дяде Вильгему будет сложновато объявить меня сумасшедшей с таким заключением, а убийца…

–  Нет! –  я хлопнул рукой по столу. –  Об этом и речи быть не может!

–  Почему? –  она с любопытством уставилась на меня.

–  Вы не понимаете, что подвергнетесь опасности? Мы не имеем права рисковать вашей…

–  Своей жизнью я рискую прямо сейчас, –  не моргнув и глазом, сообщила нисс Оллинз. –  И даже независимо от того, ношу я платье или штаны. Меня тут, знаете ли, попытались уже отравить. То есть Патрика Вилкинса. Кому-то не понравилось, что я здесь шныряю…

Я почувствовал, как на голове зашевелились волосы. Да эта ходячая неприятность просто притягивает несчастья!

Тем временем нисс Оллинз, живо жестикулируя, принялась рассказывать о попытке собственного отравления. Предполагаемой попытке.

С трудом удалось справиться с желанием схватиться за голову.

И кое в чем она снова права. Не уверен, что я стал бы прислушиваться к такому заявлению на основании поведения призрачного кота, которого никто не видел. Вот только Корим явно отнесся к рассказу со всей серьезностью –  и даже, протянув руку, будто погладил что-то невидимое, успокаивающе бормоча, что не собирается никого изгонять.

Одно было ясно совершенно точно: эту ненормальную девчонку больше ни на минуту нельзя оставлять без охраны, что бы она там себе ни думала.

А лучше просто не отпускать ни на шаг. Целее будет.

*

Памела Оллинз

–  Яд со скотобойни?! –  я беспомощно подняла глаза от черепка, лежавшего на подносе перед Рэмвиллом, не в силах осознать услышанное.

–  Его еще называют звериным ядом, –  любезно пояснил тоненький юноша –  полицейский алхимик.

Некромант отправился к озеру –  допрашивать призрак Юны Эйфил. И как я ни настаивала, мне Рэмвилл не позволил поехать с ним. Определенный резон в этом был –  мне вроде как угрожает опасность, а если я поеду с охраной, это только отпугнет призрака. С другой стороны, зная имя и место, некромант может призвать и заставить говорить призрачную сущность, хочет она того или нет. Если, конечно, призрак сироты все-таки отзовется на это имя.

Вот только Юна безумна, и я сомневаюсь, что с ней есть смысл действовать силовыми методами. А со мной она уже однажды заговорила, меня она не боится.

Увы, Рэмвилл не желал ничего слушать. Более того –  потребовал, чтобы из дома скорби я отправилась вместе с ним в участок. Кажется, он с большим удовольствием вообще посадил бы меня под замок в камеру, да вот беда –  не за что. Портить собственную репутацию и разгуливать повсюду с накладными усами уголовно ненаказуемо.

А вот доктор Дикард отправился с нами против своей воли –  и оказался-таки в камере. Пока его официально подозревают только в преступной халатности –  потому что не заявил вовремя об исчезновении девушек.

Черепки разбитой чашки Рэмвилл тоже распорядился забрать, и, боюсь, любви полицейских ко мне это указание совсем не прибавило –  им пришлось копаться в мусоре, куда уборщица успела выбросить осколки.

Однако их анализ принес результат.

–  Вы можете быть свободны, –  кивнул Рэмвилл юноше. –  Заберите улики и передайте Неркину проверить все разрешения на звериный яд за последнюю неделю.

Алхимик браво щелкнул каблуками, чуть поклонился и снял поднос со стола главы полицейского управления.

–  Я не понимаю, –  беспомощно констатировала я. –  Что еще за звериный яд? При чем здесь скотобойни?!

–  Скотобойни –  основное место применения этого яда, –  чуть вздохнул Рэмвилл, как только дверь за алхимиком закрылась. –  Вы… мм, юные нисс обычно не задумываются об этом, но вы ведь понимаете, откуда берется мясо на вашем столе?

Я досадливо передернула плечами. После всего этот человек все еще умудряется считать меня нежным тепличным цветочком?! Он что, думает, что я упаду в обморок при одной мысли о том, как забивают животных?

–  Я знаю, что мясо –  это коровы и козы. Но не понимаю, причем здесь…

–  Так вот, –  терпеливо продолжил мой собеседник, –  на современных скотобойнях несчастных животных никто не забивает топором. Это жестоко, да и вкус мяса, говорят, портится… используется специальный алхимический яд. Он не имеет ни вкуса, ни цвета, ни запаха и может быть добавлен в любую еду. В зависимости от дозировки, животное умирает в течение нескольких минут или часов –  от мгновенной остановки сердца. Это гуманно и мммм… достаточно чисто. И главная особенность звериного яда в том, что он полностью рассасывается в крови и не влияет ни на вкус, ни на иные качества мяса. В сущности, спустя полчаса после смерти он разлагается на совершенно безопасные частицы и даже не определяется в крови…

–  Подождите! –  я прижала к вискам кончики пальцев. –  То есть вы хотите сказать, что если такой яд выпьет человек, его смерть будет выглядеть как естественная?

–  Именно так, –  спокойно кивнул мужчина. –  Разумеется, сердечный приступ в молодом возрасте –  это немного странно, однако такое случается, особенно у людей нервных и впечатлительных. А, например, доктор Дикард, уверен, вполне мог бы диагностировать у вас нервический припадок при необходимости. Но есть и хорошая новость. Именно потому что этот яд так удобен для убийства, его невозможно просто так купить в алхимической лавке. Как для его производства, так и для покупки нужны специальные разрешения. Именные. И выдаются они на строго определенное количество вещества, по использованию которого тоже ведется строгая отчетность. Такое разрешение может получить работник скотобойни или, скажем, звериный лекарь –  иногда, знаете ли, неизлечимо больное и страдающее животное лучше умертвить… словом, людей, которым такой яд могли продать, не так уж много на весь город. К тому же яд не может храниться дольше недели. Привезти его откуда-то тоже никто не мог –  на входах в портальные залы и вокзалы стоят рамы-определители, реагирующие не только на мощные артефакты, но и на опасные алхимические зелья. Если в чьем-то багаже окажется что-то серьезнее пудры от морщин или, скажем, ваших булавок, такому пассажиру не миновать досмотра. Звериный яд никто на транспорте не пропустит. А значит, изготовлен он здесь, в Доревилле. И скоро у нас в руках будет список всех, кто покупал его в течение этого срока.

–  Думаете, в этом списке может оказаться кто-то из сотрудников дома скорби… или из Доревиллького дамского общества? –  я скептически приподняла брови.

Как ни крути, выходило, что отравить меня пытался либо кто-то из дам, либо тот, кто работает в клинике. Может, это и в самом деле доктор Дикард? Но ведь мое внимание к клинике привлек именно он! Зачем бы ему это было нужно?

Или он с самого начала для чего-то меня туда заманивал? Но не проще ли было отравить меня прямо в моей конторе? Согласиться выпить чаю и подлить пару капель в мою чашку, когда я отвернусь –  уж во всяком случае это легче, чем сделать то же самое при множестве свидетелей!

–  Разумеется, нет! –  фыркнул Рэмвилл. –  Никому из этих людей разрешение на применение яда выдать никак не могли. Но если проверить связи этих людей, вполне может оказаться, что кто-то из них общался, а то и что-то должен одному из работников клиники. А то и, –  тут он усмехнулся, –  из дамского общества.

–  Да уж! –  я закатила глаза. –  Не удивлюсь, если, скажем, ниссин Факстон общается хоть с самим чертом!

–  Ну, до вас, знаете ли, ей далеко! –  многозначительно сообщил Рэмвилл и тут же, без всякого перехода, вдруг попросил, –  может, вы отклеите наконец эти нелепые усы? Невозможно же с вами разговаривать!

Сказать, что я опешила, –  ничего не сказать. Ничего себе заявления! До сих пор прекрасно, между прочим, разговаривали!

Свои булавки я, разумеется, прицепила снова на шейный платок перед тем, как покинуть дом скорби. И никто вроде бы даже не возражал.

–  По-моему, ты ему нравишься, –  меланхолично заметил дядя Рэндаф, как всегда, возникая из воздуха прямо передо мной. –  Кстати, я был в подвале. Пэм, я думаю, тебе стоит взглянуть на тело нисс Тармин.

–  Она здесь?! –  я вскочила с места.

–  В прозекторской, –  уточнил призрак. –  Только тело. Призрака некромант не дозвался, но… словом, ты должна это увидеть.

*

–  Вы с ума сошли! –  спор шел уже на второй круг, и Рэмвилл определенно терял терпение. –  Это совершенно исключено! Юным девам точно нечего делать в прозекторской.

Объяснять, что дева я вовсе не такая уж и юная, а даже, по общепринятым меркам, вполне старая, оказалось бесполезно. Глава доревилльской полиции на это только закатывал глаза и фыркал.

–  Да почему?! –  в который раз возмущалась я.

–  Да потому что у нас тут не салон дамского общества, мы не держим нюхательных солей для обморочных девиц! –  в сердцах бросил он.

На секунду я замерла, задохнувшись от возмущения.

А потом неожиданно для самой себя успокоилась.

–  То есть вы полагаете, –  я чуть наклонила голову к плечу, –  что вид мертвого тела настолько шокирует меня? Видите ли… позвольте вам напомнить: я Видящая смерть.

–  И что из того?! –  запальчиво воскликнул Рэмвилл –  и тут же осекся. Кажется, до него начало доходить.

–  Я с детства каждый день вижу призраков, –  медленно, чтобы было понятнее, сообщила я очевидное. –  Некоторые из них выглядят именно так, как выглядели в момент смерти. Окровавленные, с пробитыми головами, распахнутыми грудными клетками, с веревками на шеях. Из некоторых торчат ножи или топоры…

Вообще-то так ужасно выглядят вовсе не все призраки. Некоторые –  как, например, тот же дядя Рэндаф, –  принимают наиболее привычный для себя прижизненный облик и даже “одеваются” в любимую одежду. Как правило, это те, кто умер своей смертью и кого держит в этом мире связь с кем-то из живых, любовь или иные светлые чувства. Другие являются в том, в чем их хоронили. Эти, кстати, тоже выглядят не так уж плохо  –  перед похоронами их обычно гримируют. Ну разве что иногда такие призраки кажутся уж слишком румяными для кого-то, кто щеголяет в парадном саване. Вообще-то после правильно проведенных похорон мало кто возвращается своей волей –  но случается и такое. Например, когда умершая старушка никак не может расстаться со своим домом и переживает, что наследники попросту снесут эту развалюху. А однажды я видела ученого, который никак не мог упокоиться, пока не завершен его алхимический опыт.

А некоторые и в самом деле обретают именно тот вид, в каком умерли. И вот это обычно очень неприглядное зрелище. Потому что чаще всего это самоубийцы либо те, кто был убит. Первые просто не могут найти дороги в новый мир, вторые возвращаются обычно, чтобы указать убийц или попытаться отомстить.

–  Знаете, я практически уверена, что мне доводилось видеть куда больше мертвых, чем вам. Умерших самой разной смертью.

–  Проклятый дар, –  пораженно пробормотал Рэмвилл.

–  Я привыкла, –  я пожала плечами. –  Так вы отведете меня в прозекторскую?

–  Демоны с вами, –  мужчина тяжко вздохнул и побарабанил пальцами по столу. Затем взглянул на часы. –  Я по-прежнему не понимаю, зачем вам это нужно, но мне все равно необходимо спуститься туда. У патологоанатома как раз должны быть готовы результаты вскрытия…

На последнем слове он бросил на меня быстрый настороженный взгляд. И лишь убедившись, что я по-прежнему не собираюсь падать в обморок, тяжело поднялся из-за стола.

Я вскочила следом.

Лестницу в подвал полицейского управления я помнила по своему прошлому визиту. Вот здесь направо –  архив. Где-то там, наверное, сейчас перебирает бумаги бледный Лукас Теймар, зять ниссин Факстон. А налево, выходит…

–  Сюда.

Прозекторская оказалась просторным промозгло-холодным залом, заставленным какими-то зловещего вида металлическими стеллажами и пахнущим чем-то неприятно-алхимическим. Перед металлическим же столом стоял крупный, высокий полноватый мужчина совершенно мясницкого вида –  и в окровавленном фартуке. Правда, вместо тесака в его огромных ручищах оказался сжат узкий скальпель, который “мясник” как раз протирал салфеткой и при виде нас тотчас отложил.

–  А-а-а, ниссард Рэмвилл, я как раз хотел за вами послать! –  “мясник” расплылся в широкой добродушной улыбке, пугающе-неуместной здесь, затем перевел взгляд на меня и коротко поклонился. –  Приветствую, юноша.

–  Это нисс… ниссард Вилкинс. Он… свидетель. Пожелал взглянуть на тело.

Собственно тело я тоже увидела сразу –  на том самом столе, уже накрытое простыней, но взгляд упорно соскальзывал с него, не желая задерживаться.

Кажется, кое-чего я все-таки не учла. Да, я каждый день видела мертвых… только совсем не так. Как бы ни были ужасны раны на призраках, все эти привидения вели себя в точности как живые. Они двигались, говорили, порой смеялись. А их раны легко было привыкнуть не замечать –  учитывая, что сами призраки не обращали на них никакого внимания и не страдали от боли.

Нет, я не собиралась падать в обморок, как боялся Рэмвилл. Но к виду неподвижного тела под простыней оказалась все-таки не готова.

–  Отчего ж не взглянуть! –  снова разулыбался здоровяк, широким жестом откидывая край простыни с лица покойницы. –  Вот она, значит, наша девочка. Причина смерти –  асфиксия, в легких вода, что характерно для утопления. Следы борьбы отсутствуют, ссадины, гематомы и иные прижизненные наружные повреждения отсутствуют, время смерти –  около десяти часов назад, тут уж господа маги точнее установят…

Вот теперь мой взгляд прикипел к лицу –  зеленовато-бледному, но совсем не раздутому, как я боялась… и вполне узнаваемому.

–  Это… Эрна Тармин? –  собственный голос, привычно измененный артефактом, на этот раз я едва узнала –  из пересохшего горла вырвалось хриплое карканье.

–  Разумеется, –  сухо кивнул Рэмвилл. –  Ее опознали родные.

–  Тогда… –  мысли вихрем кружились в моей голове, перебивая друг друга. –  Ваш некромант точно не дозовется на озере Юну Эйфил. И… время смерти не может быть около десяти часов. Более суток назад эта девушка была уже мертва.

В самом деле, ведь та девушка мне так и не представилась и не ответила на мой вопрос об имени. Я решила, что это Юна, потому что надеялась разыскать Эрну живой.

Рэмвилл был не прав, когда обвинял меня, и я зря казнилась, думая, что именно моя слишком заметная суета заставила преступника избавиться от Эрны. Эрна была мертва уже тогда.

А ведь я могла догадаться! Девушка определенно была безумна. А судя по рассказу старого Грига, Юна была вполне в себе и казалась окружающим сумасшедшей только потому что разговаривала с призраками. Зато Эрна всего боялась и постоянно кричала –  похоже, дар в самом деле свел ее с ума.

Остался самый главный вопрос.

–  Во что она была одета?

*

Снова заговорила я только когда дверь кабинета Рэмвилла захлопнулась за нашими спинами. Собраться с мыслями до сих пор не удавалось, а потому говорила я довольно сумбурно.

–  Почему может так отличаться время смерти? Если она была мертва… что если на тело наложили какое-то замораживающее заклятие, вроде стазиса? Специально, чтобы запутать следствие. Ведь от времени смерти зависит то, на какое время преступнику нужно алиби…

Я едва ощутила, как мужчина мягко взял меня за плечи, подвел к креслу и усадил в него. После выглянул в приемную и что-то сказал своему секретарю, а затем снова закрыл дверь.

–  И платье. Это серое платье было на призраке, понимаете? Если бы она просто сбежала, заблудилась и утонула, призраком она была бы одета или в привычную больничную ночную рубаху, или в любимую одежду, а не в то, в чем ушла…

Все так же путаясь в словах, я рассказала, почему по-разному выглядят призраки.

Рэмвилл, присевший передо мной прямо на край своего стола, с интересом слушал.

В дверь деликатно постучали. Глава доревилльской полиции поднялся, приоткрыл дверь и взял протянутую секретарем чашку, исходящую горячим паром. Снова запер кабинет.

И протянул мне чашку.

Я отхлебнула горячий напиток, едва ощущая вкус. Кажется, это было какао.

И едва не облилась, только сейчас обнаружив, что у меня дрожат руки.

Рэмвилл тактично сделал вид, что не заметил этого, и снова присел на край стола.

–  Почему вы думаете, что это же не может быть и ее любимое платье? –  уточнил он, как будто даже не пытаясь мне возразить, а уточняя. –  Может, она специально нарядилась для побега. И призраком вернулась в нем по той же причине.

–  А вы его видели? –  я скептически фыркнула. –  Вы видели этот жесткий воротничок? А это серое сукно?

–  Полагаете, оно недостаточно… хммм… нарядное?

–  Да нет же, оно просто неудобное! Хотя… пожалуй, вы тоже правы. Одежда может быть любимой, если в ней удобно или если она красивая. Хорошо бы и то и другое, но эта привилегия только для мужчин, –  я покосилась на свой жилет. –  Но здесь ни то ни другое. Оно скучное и очевидно неудобное –  зато весьма приличное. Это платье явно выбирала ее матушка, а то и гувернантка. И, значит, призрак оказался в нем только потому, что именно в нем девушка погибла. И, значит, это точно была насильственная смерть!

–  Интересно, –  мужчина потер подбородок. –  Надо же… должен признать, вам удалось меня удивить. Женский взгляд, оказывается, может быть весьма полезен.

Я снова фыркнула. Да уж… некромант-мужчина, даже увидев это платье, вряд ли мог бы сделать о нем какие-то выводы. Для этого надо попробовать походить в такой конструкции!

Во всяком случае, я точно знаю, что когда-нибудь, когда я умру и вернусь к своим близким, чтобы утешить их перед тем как уходить навсегда, я буду одета… во что-нибудь домашнее. В чем легко дышать и что нигде не давит и не впивается. Даже если дышать мне будет уже не нужно.

Хотя, пожалуй, мужская одежда тоже вполне подойдет.

–  Главное –  что мы можем уверенно считать, что это было именно убийство, –  заключила я. –  Несмотря на отсутствие следов борьбы.

–  Пожалуй, полное отсутствие прижизненных повреждений тоже говорит в пользу этой версии, –  задумчиво добавил Рэмвилл. –  Ведь если бы девушка упала в воду, она могла подвернуть ногу на берегу, ссадить кожу при падении, она бы барахталась и за что-нибудь цеплялась. А она совершенно цела, как будто ее сначала усыпили…

–  Или погрузили в стазис! –  осенило меня. –  И сняли его, когда девушка оказалась под водой!

–  Она рефлекторно вдохнула –  и легкие наполнились водой мгновенно! –  подхватил мужчина, в глазах которого начал разгораться огонек азарта. У меня возникло ощущение, будто мы перебрасываемся мячиком для пинг-понга, подхватывая мысли друг друга. –  А после тело извлекли и снова погрузили в стазис.

–  И, значит, мы либо имеем дело с магом-целителем или бытовиком…

–  Либо, что куда вероятнее, снова с артефактами или запрещенными ритуалами, –  невесело хмыкнул Рэмвилл. –  Но тот факт, что девушка не в больничной одежде, говорит о том, что собиралась она все-таки сама.  Просто надела то, что было у нее в палате. Скорее всего, платье, в котором ее привезли родные. Если бы ее переодевали силой, остались бы следы.

На секунду возникла пауза. Я глубоко вдохнула, грея руки о горячую чашку.

–  Письма, –  напомнил бесплотный голос откуда-то из воздуха. Проявляться дядя Рэндаф не стал. Однако я поняла, о чем он.

–  Старый призрак из дома скорби сказал, что и Юна, и Эрна постоянно читали какие-то письма, –  медленно проговорила я. –  Но Юна была сиротой, которую даже никто не навещал. Кто мог бы ей писать? Что если их обеих каким-то образом выманили –  и сбежали они самостоятельно? Кто-то втерся в доверие каждой из них, писал письма…

–  Письма еще должен был кто-то передавать, –  нахмурился мужчина. –  Кто-то из сотрудников.

–  А значит, этот кто-то и помог им сбежать, –  подхватила я, озвучив уже очевидное.

–  И это должен быть кто-то, у кого есть ключи от всех помещений, –  добавил мой собеседник. –  А значит, исключаются все санитары. Это обычные работяги, и ключи от женских палат им никто бы не стал доверять. И… нам очень нужно заключение магов о точном времени смерти!

Я с невольным торжеством отметила про себя это “нам”.

–  Зачем? –  переспросила непонимающе. –  Если тело было в стазисе…

–  То убийца постарался сделать так, чтобы на предполагаемый момент смерти жертвы –  тот самый, который определят наши маги, –  у него было было нерушимое алиби. Чтобы отвести от себя подозрения, он должен был находиться в это время на глазах у как можно большего количества свидетелей. Желательно –  уважаемых и вызывающих доверие. И можно с большей или меньшей вероятностью исключить всех подозреваемых, которые в это время были одни и ничем своего алиби подтвердить не могут!

Я восхищенно выдохнула. В самом деле! Обычно ищут того, у кого нет алиби. Но нам нужен именно тот, у кого на “неправильное” время алиби есть, и самое неоспоримое!

Я снова отхлебнула какао, наконец-то начиная чувствовать его вкус.

Вместе мы точно сможем вычислить и поймать этого мерзавца. Больше я в этом не сомневалась.

–  Вы удивительная девушка, –  сказал вдруг Рэмвилл, и я, вздрогнув, подняла на него глаза. –  И прекрасно держитесь. Но одна домой вы сегодня не пойдете!