11

Больше я не смела ничего спрашивать. И мы с Томом стояли молча в ночной темноте. До тех пор, пока не вернулась Охота королевы.

Файлинн с трудом держалась в седле. Ее лицо заострилось, как у тяжело больной, а платье было выпачкано кровью до пояса.

— Дело сделано, — с трудом проговорила она, и улыбнулась мертвенной, блеклой улыбкой. — Мы возвращаемся.

Когда я снова увидела свою башню — Единый мне свидетель, почуяла, что возвращаюсь домой.

Конечно, я затеяла благое дело. Уж раз я должна была пропускать королевскую Охоту на земли Альбионии, не грех было проверить, кого осудит Файлинн за эти три дня.

Однако, я не знала, как тяжело окажется видеть преступников своими глазами и выносить им свой приговор. И насколько больно будет следить за тем, как убивают прошлое Тома — каким бы оно ни было.

«Держись, Канарейка, осталась одна ночь, и все будет кончено», — мысленно успокаивала я себя.

Но вслух не проронила ни словечка.

Пропустила охотничью кавалькаду через ворота, поклонилась королеве и все так же молча вернулась в башню.

Ши прокрался следом за мной, запрыгнул на колени и принялся тереться о мою руку — стоило ему уменьшится в размерах, и он снова становился обычным, ласковым котом.

— Что, Канарейка Джен, найдется у тебя еще мужская работа? — прозвучал от двери усталый голос. — Как и вчера, меняю на завтрак. Что скажешь?

Про то, как выглядел самозваный (откуда я это знала?) егерь, дядюшка Барни, бывало, говорил «краше в гроб кладут». Том был бледнее пасмурного осеннего рассвета. Мрачнее тучи, несущей затяжной дождь.

— Ты вчера все переделал, — виновато проговорила я. — Но каши хватит на двоих. И сыра, и ветчины тоже. И хлеб в кладовой каждое утро откуда-то берется свежий. Позавтракай со мной, Том, и давай просто поговорим.

Он молча кивнул, и уселся за стол. Как бы там ни было, а каша мне всегда удавалась — вот и сегодня получилась пышная, хорошо разваренная. Я плюхнула в каждую тарелку каши, по доброму куску масла, подала ложки, хлеб и подвинула к Тому тарелку с сыром и окороком.

— Ешь, а то, вон, одни глаза остались. Что, у королевы Файлинн нерадивый повар?

— Я не знаю, — рассеянно пробормотал Том, быстро поглощая предложенную еду. — У нее вечно накрыты столы. Кто хочет — подходит и ест. Все вкусно, вроде бы. Но, знаешь, еда у нее как будто… ненастоящая. Твоя простая каша гораздо вкуснее тех изысканных яств, что подают под Бузинным холмом.

— Спасибо на добром слове, — похвала была мне приятна, чего уж там.

Тут Ши громко мурлыкнул, и я вспомнила, что хотела спросить.

— Скажи, Том, ведь королева плохо себя чувствует после того, как свершит свое правосудие? Каждый раз возвращается вся в кровище, лица на ней нет… Зачем она берется за это, если оно ей так тяжело дается?

Том прожевал кусок сыра и развел руками.

— Рассказывают, что она когда-то потеряла смертного возлюбленного. Его казнили по чужому оговору, без всякой вины. И Файлинн поклялась, что каждый год будет совершать честное правосудие на землях смертных по три ночи кряду после Отворения Врат. Договорилась с прежней хозяйкой башни о том, что та станет пропускать ее, и вот… выполняет обещанное.

Может, не стоило спрашивать, но я решилась узнать еще и об этом. Мне надо было понять, кто он, егерь Том, которого я полюбила.

— А ты? Давно ты живешь под Бузинным холмом? Ты обещал рассказать.

Он так вздохнул, словно знал: после того, как ответит мне, ничего уже не будет по-прежнему. Отодвинул тарелку и проговорил:

— Благодарю тебя, хозяюшка. Давай уж сперва сделаю работу, какая найдется, а потом расскажу тебе все, что пожелаешь узнать.

— Да нет у меня никакой работы! — отмахнулась я.

Вот ведь мастер зубы заговаривать! Ясно, что не хочет говорить, и тянет с ответом до последнего.

— Ну, — он подумал немного, — дай хоть ножи наточу. Понимаешь ли, Джен, когда я делаю что-то такое… простое, понятное… я чувствую себя живым.

Ну, раз уж прямо живым… Я тоже потихоньку вздохнула и принесла ему точильный камень и ножи. И потребовала:

— Точи и рассказывай. Так и время пройдет.

— Я предпочел бы остаться для тебя егерем Томом, Канарейка, — сознался он. — Но если ты готова узнать правду, то вот она: я младший сын теперешнего короля Альбионии, Томас-Кристиан. Ну что, довольна? Может, мне лучше было промолчать?

— Ну уж нет, — храбро объявила я. — Знать правду всегда лучше, какой бы она ни была,… ваше высочество. Как же тебя занесло к Добрым соседям?

Том смотрел на меня с грустной улыбкой. Знал бы он, как ныло у меня сердце. Напрасно, значит, я разнадеялась, что он простой дворянский сын, из младших, кому не светит никакого наследства.

Нет, не такое было мое везение. Я, оказывается, свела знакомство с принцем. Ни больше, ни меньше. Правда, младшим, хотя бы тут чутье меня не подвело. Я так горевала, что едва не пропустила мимо ушей то, что он говорил.

— Отец занимался только старшим сыном, готовил из него государя себе на смену. А я всегда делал, что хотел. Бродил по стране, иногда попадал в разные передряги. И однажды раненым упал на Бузинном холме. Собирался уж было помирать, но…

Меня нашла Файлинн, забрала к себе, вылечила. И взяла с меня обещание, что я останусь в ее владениях до той поры, пока буду ей нужен. Если только где-то не появится во мне большая нужда, чем у нее.

— Вдруг да появится? — большего я сказать не могла.

Если бы могла, закричала бы в голос, что уж мне он точно нужен больше, чем этой гордячке Файлинн.

— Не говори глупостей, Джен, — с горечью хмыкнул принц. — При дворе меня давно похоронили. Слуги королевы принесли весть, что над главной дворцовой башней вывесили черный штандарт, и оплакивали младшего принца. Меня, Джен. А больше я никого не подпускал к себе близко. Разве вот только тебя, Канарейка.

И снова взглянул на меня так, что я чуть не разрыдалась.