6

В покои Маб я шла не без опаски. Как-то оно нехорошо — в чужих вещах ковыряться. У нас в труппе за такое и темную могли устроить, чтоб неповадно было. 

Пострадала я этак от собственной скромности минуту-другую, да потом и порешила, что сама хозяйка больше в Рябиновую башню не вернется, а стало быть, вроде как она мне наследство оставила.

Единый его знает вообще, найду я там что-нибудь полезное или нет? Может, там ничего такого, нужного, и нету.

Так я успокаивала себя, пока поднималась в старухину спальню.

Была она куда как богаче той, где я провела минувшую ночь. Бархатные занавеси и балдахин над кроватью, камин из мрамора, резная мебель темного дерева… словом, уж лучше останусь я в той комнате, что мне отвели.

Не по мне эта роскошь. Неуютно мне в ней. Полюбоваться, разве что, да выйти. А жить в таком — благодарю покорно. Это будет все равно, как если корову вместо стойла в королевский дворец завести да оставить.

На своем месте животина там окажется? То-то, что нет.

Я почесала нос и задумалась. Не найдется ли здесь чего полезного? Может, вещицы чародейные, какие в сказках помогают со злом совладать?

Только не было в покоях ни шкафа, ни полок. Разве вот небольшой сундук в углу. Я пожалела, что не прихватила с кухни хоть ножа, чтобы открыть запоры. Но сундук оказался не заперт.

Крышка откинулась к стене, и я сунула голову внутрь. Ну, чего тут хорошего имеется?

Сверху свиток из пергамена валялся, — старый, сразу видно, даже по краям обтрепался немного. Может, в нем заклинание какое записано? И Маб его наизусть заучила, оттого, улетая, здесь и оставила?

Нет, вроде стихов что-то. Записано явно мужской рукой, уж больно почерк резкий, уверенный. Я порадовалась, что дядюшка Барни всех своих артистов силком грамоте учил. Присмотрелась… да, точно, стихи записаны. Да такие чудные:

Люблю любовь, где двое делят

Хлеб и ночлег.

Любовь, которая на время

Или навек. 

Любовь, как бунт, назревший в сердце,

А не сердечный паралич.

Любовь, которая настигнет.

Любовь, которой не настичь.

И внизу еще подписано: «Помни обо мне всегда, моя королева. Буду ждать тебя вечно. Родерик».

Ишь какой затейник этот Родерик-то. Будто и не просит ни о чем. И не признается, что, дескать, любит до невозможности. Стишки написал — а там женщина пусть чего желает, то и думает.

И ведь покупается наша сестра-то на это с потрохами, летит, что мотылек на пламя… Я вздохнула.

Сама я ни разу еще не влюблялась, так, чтоб по-настоящему. Да и кто на певичку из бродячей труппы станет всерьез внимание обращать?

Теперь-то я госпожа, — так, глядишь, и встречу кого-нибудь? Вот егерь Том, к примеру, хорош. Присмотрюсь к нему, чем он мне не пара?

Представивши, как мету подолом перед егерем, я хихикнула. Нет уж. Недаром дядюшка Барни говаривал, что больно норовистая я. И себя ценю высоко. Так нечего, стало быть, дешевить, не мое это. 

Есть же присказка в народе, что суженого конем не объедешь. Если мне какой человек по судьбе придется, так уж не пропущу, поди.

Свиток с посланием коварного Родерика я на стол положила, и опять в сундук полезла.

И от следующей находки, бережно завернутой в шелковое полотнище, аж взвизгнула, так обрадовалась. Это была лютня, да такой тонкой работы, словно ее и не людские руки сработали.

Прошлась я пальцами по струнам, и поняла, что инструмент вовсе не расстроен. Можно подумать, Маб на нем, что ни день, играла. Не отказала я себе тоже, поиграла немного. 

Веселую плясовую, что на гуляньях музыканты заводят. 

А затем и балладу о любви тихонько сама себе напела. О той любви, что в воздухе растворена, о странствиях и подвигах во имя ее, и о тех, кто согласен платить за свою любовь какую угодно цену.

Еще разок вздохнула, и снова сунулась в сундук. Там уже почти ничего и не было — только маленький ларчик резной кости. В нем, на бархатной подушечке, — перстенек золотой тонкого плетения с нежным таким, розовым камнем.

А поверх всего лежал клочок бумаги, будто вырванный откуда-то. И на нем совсем другим — мелким, бисерным, — почерком было написано такое, что я не поверила своим глазам.

«Некогда я получила этот перстень в дар от королевы Бузинного холма взамен на обещание пропускать ее трижды в год после Отворения врат для сотворения суда и расправы на людских землях. Тот, кто сумеет вернуть ей перстень, заберет у королевы Файлинн ее право суда над смертными».

Вот оно как. А я-то гадала, с чего это госпожа Бузинного холма так запросто распоряжается людскими жизнями. Оказывается она, ловкачка, как-то уговорила Маб на неравный (совсем неравный!) обмен.

Выходит, эта записка оставлена следующей хозяйке Рябиновой башни. И раз теперь здесь хозяйствую я, то и записка, стало быть, мне.

И мне придумывать, как бы всучить госпоже Файлинн обратно ее гадкий перстенек.

— Ничего, — решительно заявила я вслух, — небось, придумаю что-нибудь. Кроме меня, некому.

Не скажу, чтобы эта мысль меня очень успокоила. Скорее, совсем наоборот.