Глава 37

Ночь прошла в тревожном ожидании. Мне снились залы аукциона, превращающиеся в бесконечные анфилады заброшенных особняков, где эхо моих шагов смешивалось с шёпотами призраков. Однако, как только первые робкие лучи мартовского солнца коснулись тяжёлых портьер в моей спальне, я уже была на ногах. Сон слетел мгновенно, оставив после себя лишь холодную решимость.

В столовой нас ждал плотный завтрак. Евдокия, словно чувствуя, что господа уходят надолго, подала горячую кашу со сливками, свежий хлеб и буженину. Мы с Жаргалом ели почти в полном молчании. Впереди была неизвестность — Петербург велик, и поиски одной-единственной женщины могли затянуться до глубоких сумерек, а то и вовсе закончиться ничем. Нужно было подкрепиться: ведь работа с «тонким миром» и городскими тайнами требует от человека не меньше энергии, чем физический труд.

Для выхода выбрала строгий, но элегантный прогулочный ансамбль из сукна глубокого тёмно-изумрудного цвета. Высокий воротник-стойка с изящным кружевом и приталенный жакет с маленькими пуговицами создавали образ уверенной и собранной женщины. Юбка была достаточно удобной для долгих переходов, а тёплый палантин спасал от коварного весеннего ветра. Вздохнув, водрузила на голову небольшую шляпку-токе, украшенную скромным пером, и закрепила густую вуаль. В этом наряде я не привлеку лишнего внимания среди аристократов в Летнем саду, но буду ощущать себя в безопасности.

— Степан, — обратилась я к нашему кучеру, когда мы вышли на крыльцо, — найми надёжный экипаж. Пусть отвезёт в парк и ждёт там столько, сколько потребуется.

В девять утра мы уже переступили черту кованых ворот Летнего сада. Утро выдалось на редкость ясным. Солнце слепило, отражаясь в лужах. Снег во многих местах уже сдал свои позиции, обнажив чёрную влажную землю. Воздух пах талой водой и первой, едва уловимой надеждой на тепло. Горожане, истосковавшиеся по свету, медленно прогуливались по аллеям: няньки с детьми, важные чиновники в шинелях и дамы, подставляющие бледные лица солнцу.

Мы направились прямиком к ротонде, той самой беседке с колоннами, что была на портрете. Время тянулось невыносимо медленно. Стоя неподалёку, делали вид, что любуемся просыпающейся природой. На самом деле я сканировала взглядом каждое женское лицо. Прохожие с нескрываемым любопытством поглядывали на нашу пару. Я понимала их удивление: красивая дама в дорогом облачении и рядом с ней необычный человек с экзотическими чертами лица, в котором угадывалась дикая первобытная сила. Он не был похож ни на обычного лакея, ни на телохранителя. Жаргал стоял, как скала, невозмутимый и пугающе грозный.

Когда время перевалило за десять, я заметила группу студентов художественной Академии. Они устроились неподалёку и начали делать наброски, то и дело бросая многозначительные взгляды в нашу сторону. Видимо, наш тандем показался им отличной натурой для этюда.

— Жаргал, похоже, мы просто теряем время и привлекаем лишнее внимание, — тихо сказала я, поправляя перчатку. — Поехали прокатимся по улицам. Может, удача нам улыбнется, и ты что-то почувствуешь.

Мы медленно пошли по аллее. Решив сократить дорогу, завернули на боковую тропинку, скрытую густыми кустами. И тут время словно замедлилось. Из-за поворота прямо на нас двигалась она. Ирина Родина.

Весенний ветерок на мгновение приподнял вуаль на её изящной шляпке, и я вздрогнула. Вблизи сходство с Татьяной было ещё более пугающим, но теперь я видела детали: тонкую сетку морщин вокруг глаз, которые выдавали не возраст, а глубокое страдание. Она была пугающе бледной, а под глазами залегла синева. Ирина смотрела перед собой отрешённо, словно находилась не в центре Петербурга, а в каком-то ином, призрачном измерении.

Родина прошла мимо нас, не удостоив взглядом, и направилась к той самой беседке, которую мы только что покинули. Мы с бурятом молча переглянулись и бесшумно двинулись за ней. В его глазах я увидела то же предчувствие, что кольнуло и меня: это она.

Женщина вошла в ротонду, положила тонкие руки на холодные перила и, закинув голову, подставила лицо весенним лучам. Она закрыла глаза. На мгновение её лицо тронула лёгкая, почти блаженная улыбка — так улыбаются люди, нашедшие краткий покой среди бесконечной боли.

Оглядевшись, я заметила, что студенты как раз закончили свои занятия и, ведо́мые преподавателем, потянулись к выходу в поисках новой натуры. Мимо прошла пожилая чета с внуком, которого старушка крепко держала за руку. Аллея опустела, оставив нас троих в тишине просыпающегося сада.

Задумавшись на мгновение, я тихо произнесла Жаргалу, чтобы он не двигался. Его внушительная фигура могла бы испугать замершую во временном покое женщину раньше времени. Я осторожно приблизилась, стараясь не издавать ни звука.

— Здравствуйте, Ирина, — произнесла я мягко, но уверенно.

Она резко обернулась. В удивлённо распахнувшихся глазах вспыхнул испуг, и они заметались в поисках пути к отступлению.

— Кто вы? Что вам нужно? — её голос дрожал, как натянутая струна.

Подойдя ближе, я старалась говорить ровным, успокаивающим тоном.

— Пожалуйста, не пугайтесь. Вы нас не знаете, но я ищу вас по просьбе вашего мужа, Александра Васильевича. Служанка видела вас здесь несколько дней назад. Она не решилась подойти. Бедняжка даже посчитала вас призраком, но позже рассказала обо всём господину Родину.

Я на мгновение задержала взгляд на старинной броши, которая едва заметно выглядывала из-под ворота её пальто.

— Она опознала вас по этой броши.

Женщина замерла, её рука непроизвольно потянулась к украшению, закрывая его ладонью. В этот момент между нами словно натянулась невидимая нить, и я кожей почувствовала тот самый «след» холода, о котором говорил Жаргал. Она была здесь, во плоти, но душа явно была прикована к чему-то очень тёмному.

Ирина смотрела на меня широко раскрытыми глазами, и я увидела, как в их глубине на мгновение вспыхнула слабая надежда. Но она тут же померкла, сменившись ледяным ужасом. Бледное лицо, и без того лишённое красок, стало почти прозрачным в лучах мартовского солнца.

— Александр... — голос госпожи Родиной сорвался на шепот. — Он ищет меня до сих пор?

— Да, Ирина, — медленно кивнула я. — Ищет уже несколько лет... Не было ни дня, чтобы он оставил поиски. Скажите мне, почему вы покинули его? Почему поступили так жестоко, не оставив ни слова, ни следа?

Она вскрикнула: коротко, надрывно, будто я коснулась открытой раны. В следующую секунду, загнанная в угол, несчастная закрыла лицо ладонями. Её плечи затряслись в беззвучных рыданиях. Глядя на эту хрупкую женщину, я чувствовала, как к горлу подкатывает ком. В ней не было злобы или коварства беглянки, только бездонное отчаяние.

— Ирина, почему вы здесь? — я сделала ещё один шаг, мой голос дрожал от искреннего сострадания. — Почему не возвращаетесь к мужу? Вас кто-то удерживает здесь против воли? Кто этот человек?

Оглянувшись, я с удовлетворением отметила. Сад жил своей жизнью: в отдалении слышался детский смех, скрипели колёса колясок. Но здесь, у старой беседки, время словно загустело. Жаргал стоял всего в паре метров. Его фигура казалась вылитой из камня. Он медленно сканировал периметр, готовый в любую секунду пресечь любую угрозу. Но, словно по велению Господа, в нашу сторону никто не шёл. Мы были одни в этом месте.

Быстро сократив оставшуюся дистанцию, я решительно обняла женщину за плечи. Сквозь тонкую ткань накидки я почувствовала, какая она худая, почти бесплотная, и как сильно её сотрясает крупная дрожь.

— Ну, полноте, будет... — шептала я ей на ухо, пытаясь передать хоть каплю своего тепла. — Прошу вас, поведайте нам всё. Не бойтесь, мы здесь, чтобы помочь вам. И теперь не оставим вас одну в этой беде.

Ирина медленно, с видимым усилием отняла ледяные руки от лица. Её глаза, покрасневшие от слёз, смотрели на меня с такой невыносимой скорбью и предостережением, что у меня похолодело внутри. В них не было безумия, только мрачное осознание.

— Вы не знаете, что вас ждёт... — произнесла она, и её губы задрожали. — Вы даже не представляете, на что обрекаете себя, если попытаетесь противостоять тому злу, которое находится рядом со мной. Он не отпускает живых и питается ими.

Страдалица схватила меня за предплечье, и я почувствовала, как её пальцы слабо сжались.

— Уходите, пока солнце ещё высоко, — выдохнула она. — Уходите, умоляю вас. Вы не спасёте меня, но погубите себя.

Я посмотрела в её глаза, полные тоски, и почувствовала, как внутри меня поднимается волна решимости. Отпустить её сейчас было бы преступлением.

— Ирина, послушайте меня внимательно, — я крепче сжала ледяную ладонь, стараясь предать несчастной хоть немного своей уверенности. — Пойдёмте с нами. Я сумею вам помочь. Мы найдём способ разорвать те оковы, что держат вас. Вы не одна. Мой спутник Жаргал, он очень сильный и опытный в подобных делах. Мы здесь, чтобы вызволить вас из этого... плена.

Родина покачала головой, и этот жест был полон такой горькой и окончательной правды, что спорить с ней было невозможно. Она смотрела на меня, как на призрака из мира живых, который просто не понимает законов её личного ада.

— Я не могу, — её голос сорвался, став почти неслышным. — Вы не понимаете... У меня лишь одна дорога. Уже несколько лет я хожу только этим путём: от дома до беседки и обратно. Это мой предел.

Она обвела дрожащей рукой пространство вокруг нас, словно указывая на невидимые стены клетки, выстроенной прямо посреди залитого солнцем парка.

— Как только пытаюсь уйти в сторону, — женщина сглотнула, и я увидела, как на её шее забилась жилка, — как только я переступаю запретное и пытаюсь покинуть эти аллеи, жизнь начинает вытекать из меня. В то же мгновение становится так плохо, будто сердце останавливается, а остатки души готовы сорваться из тела и раствориться в пустоте.

Ирина снова судорожно вцепилась в мой рукав, и я почувствовала, как её бьёт мелкая непрекращающаяся дрожь.

— Это не просто страх. Это цепь. Невидимая холодная цепь, которая держит меня здесь. Дальше этой черты для меня — только смерть. И она настигнет меня быстрее, чем я успею добежать до ваших ворот.

Я невольно обернулась к Жаргалу. Он стоял неподвижно, но по его лицу было видно: он чувствует «границу» и эту магическую петлю, затянутую на шее несчастной женщины. Ситуация была куда страшнее, чем просто похищение. Госпожу Родину не просто удерживали, а привязали к этому месту чем-то гораздо более крепким, чем стальные замки.