Глава 38

Нужно было что-то делать! Я не могла оставить Ирину здесь. Теперь, когда мы нашли её, я даже мысли не допускала, что она опять уйдёт в логово тьмы. Мне было предельно ясно, что часть души женщины принадлежит кому-то другому. Но сейчас важнее было забрать её на Шпалерную. И уже там попытаться разорвать эту связь. Я понимала, что, возможно, снова поплачусь своим здоровьем. Та жуткая мигрень, что преследовала меня после прикосновения к медальону и после того, как я увидела кольцо на аукционе... Всё это говорило мне, что я вторгаюсь туда, куда не следовало бы. Но поступить по-другому просто не могла. Вспомнив всё, что читала в тетрадях отца Сергия, я судорожно восстанавливала в памяти ритуалы с «духовиками», которые могли ослабить влияние тьмы. Ведь если тут задействована привязка души, то можно попробовать разорвать связь на время. Заменить её чем-то. Оставить ложный след для того, кто держит невидимый поводок. А сделать это можно было только кровью.

Поддерживая женщину под руку, я кивнула Жаргалу. Он подошёл ближе, и его присутствие ощущалось, как плотная стена. Нащупав в кармане небольшую архивную булавку, я вкратце пересказала ему свой замысел. Он кивнул и снова поразил своей стойкостью. Ни тени сомнения, ни капли страха. Он был готов шагнуть за мной в любую бездну.

— Делай, — коротко бросил он. — Я готов. Ирина ловила каждое наше слово, и на её измождённом лице промелькнула тень удивления, смешанная с робкой надеждой. Видимо, она окончательно поняла: мы — не просто сочувствующие беде, а те люди, кто видят её оковы. Жаргал прикрыл глаза. Из его груди потекла мантра... Сначала тихая, похожая на рокот далёкого грома или урчание зверя, она постепенно набирала силу. Этот звук вибрировал в воздухе, создавая вокруг нас плотный купол, отсекающий холод аллей.

Я повернулась к Родиной и заговорила:

— Доверьтесь нам. И что бы ни происходило, просто смотрите мне в глаза. После того как я скажу «Идём», вы пойдёте со мной, не оглядываясь, даже если услышите приказ остановиться. Слышите? Только не оглядывайтесь. Иначе мы не сможем вам помочь. Думайте только об одном: как только всё закончится, вы встретитесь со своим мужем и больше никогда не вспомните этот ужас.

Она кивнула. Наверное, впервые за долгое время в прекрасных глазах появился проблеск надежды и начала тускнет безнадёжность.

— Я согласна... И верю вам. После того, что со мной случилось, я готова поверить во что угодно. Даже если это будет стоить мне жизни. Я слишком устала так существовать.

Я достала архивную булавку из складок платья и предупредила:

— Ирина, дайте руку. Приготовьтесь, сейчас будет больно.

Она, прикусив губу, протянула мне ладонь. Я не стала медлить. Остриё булавки легко проткнуло нежную кожу, и вскоре из ранки медленно выступила тёмная капля крови. Прижав палец Ирины к старой древесине круговой скамьи, я начала шептать слова, когда-то заученные из старых рукописей, вкладывая в них всю свою волю:

«Раздели, Господи, живое от мёртвого, плоть от тени, путь от кандалов. Сталь острая, возьми на себя след, удержи дух, что здесь томился. Пусть кровь сия останется на древе, пусть ложь за правду сойдёт для глаза недоброго. Свяжи это место, сохрани этот миг, а рабу свою отпусти на волю. Слово моё крепко, как печать. Кровь — замок, сталь — страж. Аминь.».

Воздух вокруг нас окончательно вскипел, сливаясь с гулким рокочущим голосом моего напарника. Я видела, как капля крови на дереве вдруг потемнела, впитываясь в доску, а архивная булавка, которую я вогнала прямо в центр этого кровавого следа, начала мелко вибрировать. В моём восприятии мир на мгновение раздвоился: Ирина была здесь, рядом со мной, и одновременно я видела её призрачный силуэт, оставшийся в беседке, пригвождённый к ней сталью и заклятием.

Металлический холод, ещё секунду назад сковывавший её запястья, вдруг со звоном, слышимым только мне, лопнул. Петля не исчезла, она перекинулась на булавку. Пространство заколыхалось, как отражение в потревоженной воде. На мгновение мне показалось, что стены беседки начали растягиваться, превращаясь в бесконечный серый коридор. Жуткая пульсирующая боль ударила в виски, ослепляя, выжигая сознание изнутри.

— Уходим! — мой крик сорвался на хрип.

Жаргал среагировал мгновенно. Он подхватил внезапно обмякшую, потерявшую волю Ирину и буквально на руках потащил её прочь из ротонды к выходу из сада. Его гортанное первобытное пение не прерывалось ни на секунду. Оно служило нам единственным ориентиром в этом внезапно загустевшем пространстве. Я спешила следом, едва переступая ногами. Воздух стал плотным, как кисель. Каждый шаг давался с трудом, словно незримые руки тянули меня за подол платья: назад, в холодную тень колонн.

Я прижимала ладони к голове, чувствуя, как черепную коробку вот-вот разорвёт от давления. Единственное, о чём я молилась — чтобы Ирина не обернулась. Одно движение головы, один взгляд на оставленную позади ловушку: и всё бы рухнуло, цепь затянулась бы на её горле навсегда. Но она, бледная, как сама смерть, висела на руке моего названого брата и смотрела только вперёд, в пустоту перед собой.

Мы вырвались за ворота Летнего сада. Жаргал одним мощным движением распахнул дверцу нашего экипажа, буквально забросив меня внутрь, а следом бережно, но быстро передал мне на руки обессиленную женщину. Сам он ввалился в карету последним. Едва успев захлопнуть дверь, гортанно крикнул кучеру: «Гони! Во весь опор!».

Экипаж рванул с места так, что нас подбросило на сиденьях. Копыта лошадей бешено застучали по брусчатке, унося прочь от про́клятой аллеи. Моя грудь вздымалась от яростных усилий, затраченных на преодоление расстояния до спасительного экипажа. Перед глазами всё ещё стояли удивлённые и испуганные лица случайных прохожих. Картина была достойная скандальной хроники: респектабельная дама в дорогом платье и рослый инородец, влекущий полуживую женщину к карете. Но в тот миг мне было глубоко наплевать на приличия и светские толки.

У нас получилось. Мы оторвали её от поводка.

Я перевела дыхание и всмотрелась в лицо Ирины. Она сидела неподвижно, вцепившись мёртвой хваткой в мою ладонь. Глаза были плотно закрыты, на лбу выступили мелкие бисеринки пота, а губы бесшумно шевелятся, словно она всё ещё повторяет ритм мантры Жаргала. Медленно, очень медленно она открыла глаза. В них больше не было того тусклого, остекленевшего ужаса — только бездонное, граничащее с безумием удивление. Она обвела взглядом тесное пространство кареты, посмотрела на Жаргала, затем на меня.

— Я... я жива? — голос был едва слышным шелестом, в котором сквозило недоверие.

Я сжала ледяные пальцы женщины, чувствуя, как моя собственная боль в голове начинает понемногу отступать, сменяясь опустошающей усталостью.

— Жива, Ирина. И теперь вы в безопасности. Мы едем на Шпалерную. Ко мне. Там я точно смогу вам помочь.

Она всхлипнула: коротко, надрывно. И вдруг привалилась к моему плечу, содрагаясь в беззвучном плаче. Привязь была ослаблена, но я знала: это лишь временная передышка. Настоящая битва за её душу ждёт нас впереди.

— Спасибо... Господи, спасибо вам, — прошептала она, прижимая ладони к лицу.

Её радость быстро рассеялась. Лицо помрачнело, она резко сгорбилась, словно под тяжестью невидимого груза, и в карете вдруг повеяло холодом от нахлынувшего на неё отчаяния. Спасённая посмотрела на свои руки, затем перевела взгляд на нас. Внезапно её лицо исказилось, и это было не выражение боли, а осознание всего ужаса случившегося.

— Как я объясню это Саше? — её плечи сотряслись от рыданий. — Боже, мне так стыдно... Что он подумает? Столько времени... в этой грязи, в неволе... Я не смогу смотреть ему в глаза.

Я видела, как этот стыд, ядовитый и несправедливый, душит её сильнее, чем магические цепи. Придвинувшись, осторожно взяла ледяную руку в свою.

— Поверьте, Ирина, в этом нет вашей вины, — сказала, глядя ей прямо в глаза, стараясь передать ей хоть каплю своей уверенности. — Вы столкнулись с тем, перед чем обычный человек бессилен. И если сможете отыскать в себе силы рассказать мне, как именно всё произошло... Я думаю, что у меня получится вам помочь в непростом разговоре с мужем. Мы вместе найдём способ донести до него правду. А там уж как Господь решит. На всё воля Божья.

В попытке помочь расслабиться, сжала пальцы несчастной и почувствовала, что мои слова достигают цели. Ирина затихла, вслушиваясь в мерный ритм копыт. Она не отнимала руки. Нам предстояло вернуть жене полковника Родина не только свободу, но и саму себя.

И в этой тишине, нарушаемой только громкими выкриками кучера, я поняла: всё самое сложное только начинается…