Глава 46

Пройдя на кухню к прислуге, я отдала необходимые распоряжения. Нужно было позаботиться о гостье так, чтобы она не чувствовала себя обузой. Евдокия, женщина мудрая и понимающая всё без лишних слов, тут же принялась за дело. По моему указанию пересмотрела гардероб и отобрала несколько скромных платьев. Те, что не требовали помощи в надевании корсета и не бросались в глаза излишней отделкой.

Обед для Ирины Ивановны приготовили лёгкий, по-домашнему уютный: нежная молочная каша, прохладный брусничный морс и стопка пышных оладушек, аромат которых разнёсся по всему коридору. Евдокия доложила, что гостья поела совсем немного, но охотно, и позволила переодеть себя в одно из выбранных платьев. Оно оказалось ей чуть велико, подчеркнув её болезненную хрупкость.

Время тянулось медленно. Я то и дело поглядывала на дверь, ожидая посыльного от Арсения Николаевича. От этого короткого известия зависело всё: поедем ли мы завтра на рассвете к Московской заставе искать исцеления для Ирины или мне придётся надевать парадное платье и держать ответ перед обер-прокурором Победоносцевым. Однако часы один за другим отбивали время, а вестей всё не было.

Около шести часов вечера в дверях кабинета появилась Маша. Вид у неё был немного растерянный, что для этой бойкой девушки было редкостью.

— Полина Андреевна, — прошептала она, — заходила я к барину Жаргалу спросить, не надобно ли чего к ужину. А он сидит неподвижно, будто и не дышит вовсе. Сказал только: «Не беспокой меня, Маняша, духи тишины просят.». Велел передать, что до утра его не видать будет.

Я лишь кивнула. Своеобразный нрав моего названого брата был мне хорошо знаком. Если Жаргал уходил в свои внутренние миры, мешать ему было не только бесполезно, но и опасно.

Выйдя к ужину, я почти не притронулась к еде, аппетита не было. Лишь выпила чашку крепкого бульона с расстегаем.

Когда сумерки окончательно завладели квартирой, окрасив углы в глубокий серый цвет, я снова заглянула в малую гостиную. Лампу там ещё не зажигали. Ирина Ивановна сидела на убранной кровати, сложив руки на коленях, и неподвижно смотрела в окно на гаснущее небо. В этой её позе было столько покорности судьбе и безмолвного горя, что у меня болезненно кольнуло сердце.

«Нет, это совершенно не годится.», — подумала я. Одиночество в темноте: худшее лекарство для того, кто только что вырвался из лап приспешника дьявола. Когда голова не занята делом, память начинает подсовывать самые жуткие картины, а тишина превращается в питательную среду для безумия.

Я решительно шагнула в комнату и зажгла настольную лампу. Тёплый оранжевый круг света мгновенно разогнал тени.

— Ирина Ивановна, голубушка, — позвала я её, стараясь придать голосу как можно больше бодрости. — Вижу, что вам уже намного лучше, и это несказанно радует. Не могли бы вы мне помочь?

Она медленно повернула голову, в её глазах мелькнуло слабое удивление. Я присела в кресло напротив, подавшись чуть вперёд, как будто мы обсуждали важное государственное поручение.

— Дело в том, что помимо службы, я ещё являюсь архивариусом ведомства Константина Петровича Победоносцева. Работа эта кропотливая, требующая внимания к деталям. Сейчас я разбираю архивные документы дел, во многом схожих с вашей историей. Вы ведь теперь и сами знаете, что магического и потустороннего в Петербурге гораздо больше, чем принято думать. После всего пережитого вы больше не обыватель, пребывающий в неведении. Вы человек, прикоснувшийся к тайне, и поэтому я могу вам доверять.

Заметив, как Ирина выпрямила спину, я продолжила:

— Показать вам государственные архивы я, увы, не имею права. Но у меня есть записки моего наставника, отца Сергия. Там собраны результаты его многолетней борьбы с Тьмой. Рукописи с описанием ритуалов и обрядов. Это бесценный труд, но он пребывает в ужасном беспорядке. Я совершенно не справляюсь одна. А болтовня Маняши, признаться, постоянно сбивает меня с мыслей. Вы согласны помочь мне привести эти записи в порядок?

Ирина вскинула на меня взгляд, и в её глазах впервые зажёгся живой интерес. Она часто и решительно закивала. Было видно, что её саму невыносимо тяготило это пассивное ожидание и бездействие. Труд — лучший целитель для израненного разума.

— Договорились, — я поднялась и протянула руку. — Пойдёмте в мой кабинет. Там у нас будет и свет, и тишина. К тому же, помимо рабочих бумаг, там прекрасная библиотека. Мой покойный муж был человеком весьма начитанным и собрал множество редких фолиантов и прекрасных произведений. Вы сможете выбрать любую книгу на свой вкус.

Мы вышли в коридор, и я добавила вполголоса, чуть улыбнувшись:

— А если захочется чего-то совсем простого, то в столовой в шкафчике припрятаны романтические романы. У меня гостила приятельница и забыла их. Что лучше всего отвлекает от тяжёлых дум на ночь, если не лёгкое наивное чтиво?

Ирина улыбнулась в ответ, на этот раз чуть смелее, и слегка сжала мои пальцы. Я усадила её за небольшой секретер, положив перед ней стопку старых записных тетрадей.

— Поработаем немного, дорогая, а потом почаёвничаем. Евдокия как раз обещала приготовить свой особенный брусничный пирог.

Глядя, как она осторожно открывает первую страницу рукописи отца Сергия, я поняла, что приняла верное решение. Оставалось только надеяться, что завтрашнее утро не принесёт дурных вестей из ведомства.

Родина углубилась в чтение. Наблюдая за ней, я заметила, как её брови поползли вверх, а пальцы, сжимающие пожелтевшие края бумаги, едва заметно дрогнули. Она наткнулась на что-то, что явно выходило за рамки обычного церковного устава. Однако, к моему удивлению, она не закрыла рукопись в ужасе. Напротив, в глазах женщины вспыхнул тот самый живой аналитический огонёк, который бывает только у людей, привыкших работать с бумагами.

Жестом попросив чистый лист, Ирина Ивановна, чуть нахмурившись, уверенно начертила аккуратную таблицу. Перо заскрипело, выводя название первого обряда. Такой подход мне сразу понравился: чёткость и системность. Это было именно то, что нужно.

Самой мне заниматься архивом решительно не хотелось, но долг звал. Отчёт по делу спасённой висел над душой невидимой гильотиной. Если завтра всё же придётся предстать пред светлы очи. Константина Петровича, я должна иметь на руках безупречный документ. Он не терпит туманных оправданий и экивоков: нужны факты, цифры и ясная картина угроз престолу и вере. Нужно было составить текст так, чтобы обер-прокурор увидел в этом не просто «женскую истерию», а серьёзную брешь в магической защите столицы.

При свете лампы я снова бросила взгляд на свою подопечную и ощутила смятение. Это сходство с Татьяной Ведовской... Оно было просто пугающим. Те же линии скул, тот же наклон головы, когда она сосредотачивается. Лишь один штрих нарушал эту абсолютную идентичность: широкая, белая, как свежий снег, седая прядь на виске Ирины. Неужели нити судьбы переплелись настолько тесно!? Таня — потомок этой несчастной, лишённой голоса женщины?

Интересно, а полковник Родин, который постоянно видит Ведовскую перед собой, замечает ли он это? Учитывая его проницательность, неужели он не находит сходства со своей пропавшей женой?

Я поймала себя на мысли, что мне просто необходимо написать Татьяне. А ещё лучше встретиться лично, когда вся эта круговерть с монастырём и обер-прокурором немного утихнет. Мне нужно было понять: знает ли она сама что-то об этом, или мои догадки станут для неё откровением?

— Вы делаете выписки, Ирина Ивановна? — мягко спросила я, возвращаясь к своему столу. — Отмечайте всё, что покажется общим.

Она кивнула, не поднимая глаз от текста. В комнате воцарилась та особенная уютная тишина, которая бывает только в кабинетах, где два человека заняты общим делом. За окном окончательно стемнело, и только свет лампы очерчивал наш маленький островок спокойствия посреди бушующего интригами Петербурга.

Я принялась за отчёт.

«Секретно. Его Высокопревосходительству Обер-прокурору Святейшего Синода...».

Перо вывело первые слова, и я погрузилась в описание того, как Нуар Вальмонт превратил жизнь этой женщины в кошмар, стараясь при этом сохранить холодный тон официального доклада. Время от времени я прислушивалась: не стучит ли в дверь посыльный? Но в прихожей было тихо. Похоже, Арсений Николаевич решил оставить меня в неведении до самого утра.

Город на Неве затих, и только скрип перьев да сухой треск поленьев в камине нарушали тишину нашего кабинета. Мы обе понимали: завтрашний день принесёт либо ответы, либо новые, ещё более опасные вопросы. И если от Соколова так и не поступит известий, решение придётся принимать мне само́й. И почему-то я уже знала, что монастырские стены влекут меня сейчас гораздо сильнее, чем холодные коридоры ведомства.