Глава 47

Я открыла глаза, разбуженная предчувствием, более настойчивым, чем любой будильник. В комнате стояла мартовская прохлада, та самая, когда весна уже близко, но холод всё ещё живёт в стенах. Сквозь щели в шторах струился бледный жемчужный рассвет.

Резкий, дребезжащий звук механического звонка в прихожей заставил меня вздрогнуть. Накинув халат и наспех перехватив волосы, я вышла в коридор. Степан уже стоял у двери, принимая из рук посыльного конверт. Мельком взглянула в сторону комнаты, которую занимал бурят. Дверь была распахнута настежь.

— Где Жаргал? — спросила я, чувствуя, как холодный воздух из открытой двери лизнул щиколотки.

— Уехал, ваше высокородие, — отозвалась Евдокия, появившаяся из глубины коридора. — Едва солнце показалось, собрался и сказал, что в управление надобно.

Я взяла конверт. Письмо было от командира. «Его Высокопревосходительство ждёт вас в своём доме...». Пальцы похолодели. Соколов в управлении, Жаргал поехал туда же, а меня — к обер-прокурору. Причём не в ведомство, а в его личный дом на Литейном. Это был плохой знак. Победоносцев редко принимал подчинённых дома, если только дело не принимало оборот, который нельзя доверять даже стенам канцелярии. Вчерашний отчёт, который я составила, лежал на моём секретере. Я не собиралась его отправлять, надеялась сначала согласовать детали с подполковником, но, видимо, время дипломатии закончилось.

Вернувшись в спальню, я ощутила, как холод нетопленой комнаты пробирается сквозь шёлк халата. Пора одеваться. Для визита к начальству требовался строгий наряд. Я выбрала тёмное шерстяное платье с высоким воротником и минимум украшений, только небольшая брошь.

Через час я уже сидела в карете. Город просыпался неохотно: дворники скребли мостовые, редкие извозчики лениво окликали прохожих. Когда экипаж остановился у дома Константина Петровича, я на мгновение замерла, поправляя перчатки. Нужно было собрать всю волю в кулак. Кутаясь в меховое манто, поднялась по лестнице и постучала дверным кольцом. Слуга молча принял мою шляпку и повёл по коридору. В кабинете обер-прокурора было душно от натопленного камина. Сам хозяин стоял у окна, заложив руки за спину. Он не обернулся, когда я вошла, лишь глухо произнёс:

— Подойдите, Полина Андреевна.

На столе я заметила папку с гербом нашего ведомства — рапорт Соколова. Значит, Арсений Николаевич уже успел отчитаться. И, судя по виду Его Высокопревосходительства, отчёт этот его не обрадовал.

— Я прочёл рапорт подполковника. И, признаться, в замешательстве, — он, наконец, повернулся, и его близорукий, но пронзительный взгляд впился в меня. — Что это за частный сыск? Что за расследование без моего ведома? То, что вам чудом удалось спасти эту женщину и не погибнуть само́й... Это просто счастливая случайность. Вы поставили под удар всю структуру. Ради… чего?

Он буквально выплюнул последнее слово. Я почувствовала, как внутри закипает чувство противоречия. Подойдя ближе, молча положила поверх папки Соколова свои документы.

— Константин Петрович, если бы была возможность вернуться в то утро, я бы поступила точно так же, — мой голос прозвучал удивительно твёрдо. — Мы спасли Ирину Ивановну. Вы же знаете, она супруга одного из ваших верных офицеров, человека, который служит ведомству. Как мы могли оставить её в руках Вальмонта?

— И это тоже! — он резко развернулся ко мне. — К полковнику Родину тоже будет особый спрос. Как он допустил подобное? Но вы! Вы и Соколов... Вы понимаете, что рисковали государственной тайной?

— А я всё равно уверена, что человеческая жизнь сто́ит того, чтобы рисковать, — я выдержала его взгляд, не отводя глаз. — Тем более я поехала не одна. Со мной был мой соратник Жаргал. И я надеюсь, вы наслышаны о его исключительных способностях. Позвольте напомнить, что вы сами прикрепили его к нашей группе и устроили под начало Арсения Николаевича. Значит, вы доверяли его силе тогда. Почему же вы сомневаетесь в нас сейчас?

— Подполковник получит своё за то, что распустил своих людей! — отрезал он. — А вы — девчонка, возомнившая себя спасительницей мира!

Слова про «девчонку» ударили наотмашь. Горло перехватило, глаза обожгло непрошеной влагой, но я лишь крепче сжала пальцы в кулаки. Сделав глубокий вдох, произнесла:

— Можете что угодно со мной делать. Посадить в ваши казематы, отдать под трибунал... Но от своего мнения я не отступлюсь. Я буду спасать людей от Тьмы. Вы сами говорили, что это наше предназначение — служить людям и государству. Я присягала империи, а не только вашим инструкциям.

Победоносцев замолчал. Его проницательный взгляд снова впился в моё лицо. Тишина затянулась, становясь почти осязаемой. Наконец он тяжело вздохнул и отвёл глаза. Его тон стал заметно суше, но уже без прежней ярости.

— Полноте, Полина Андреевна. Оставьте этот пафос. Присядьте... и выпейте воды.

Его Высокопревосходительство медленно подошёл к столу и опустился в кресло. Он указал на графин. Его пальцы коснулись моего отчёта. Обер-прокурор молчал несколько секунд, и в этой тишине было слышно, как качается маятник напольных часов. Наконец он потянул папку к себе.

— Садитесь, госпожа Туманова, — буркнул он, не глядя на меня. — Будем читать о ваших «подвигах».

Я села на край жёсткого стула, чувствуя, как мелко дрожат колени после этой вспышки. — Вы напомнили меня самого в молодости, — неожиданно произнёс он, читая написанное. — Такая же слепая вера в справедливость. Но поймите, в нашем деле справедливость — это роскошь, которую мы не всегда можем себе позволить. Однако... — он на мгновение замолчал, — ваш отчет детален. То, что вы узнали о Вальмонте и его связи с душами... это ценно. Он поднял на меня взгляд.

— Идите. Пока я не передумал относительно трибунала. Но знайте: следующая ваша ошибка может стать фатальной.

Я уже поднялась, собираясь поскорее покинуть этот кабинет, когда дверь распахнулась без малейшего предупреждения. Появился секретарь с подносом в руках, и выглядел мужчина совершенно растерянным. — Константин Петрович, к вам Григорий Захарович Русаков... — начал он, но был прерван самим гостем. Камергер вошёл стремительно, на ходу снимая перчатки. От него веяло той безусловной уверенностью, что присуща людям, входящим в высшие кабинеты империи без стука.

Я замерла. Григорий? Здесь? Только его появления мне не хватало, когда я стою под прицелом критики обер-прокурора в платье, которое в спешке выбрала утром.

— Костя, дело не терпит отлагательств, Его Величество... — он осёкся на полуслове, едва переступив порог, и замер. Его уверенность вдруг дала трещину. Взгляд метнулся от моего напряжённого лица к суровой фигуре Победоносцева и обратно. В кабинете повисла неловкость. — Полина Андреевна? — голос камергера дрогнул, утратив свой привычный придворный лоск. В его зелёных глазах мелькнула откровенная тревога. — Доброе утро. Я... никак не ожидал застать вас здесь в такой ранний час. Я почувствовала, как предательски краснею. Стоять вот так, после жёсткого разговора, под неожиданно тёплым взглядом Русакова было невыносимо. Я судорожно стиснула руки в складках платья, пытаясь сохранить хотя бы видимость невозмутимости, но чувствовала, что моя «броня» дала трещину. — Доброе утро, Григорий Захарович, — попыталась спокойно ответить я, хотя голос выдавал волнение.

Григорий сделал шаг ко мне. Он внимательно посмотрел на бледность моего лица.

— Вы здоровы? — тихо спросил он, и в этом вопросе было столько искреннего тепла, что мне на мгновение стало не по себе. — В последнюю нашу встречу на вас лица не было. Я уже хотел писать вам письмо и справляться...

Смущение мешало собраться с мыслями. Скрыть правду в присутствии главы духовного ведомства было невозможно, а признаться, что я променяла его приглашение в ресторан на расследование дела Вальмонта, было выше моих сил.

— Благодарю за заботу, Григорий Захарович, я в добром здравии, — произнесла я, заставляя себя выдержать пристальный взгляд. Победоносцев сидел за своим столом и наблюдал за нами с холодным интересом. Человек, который сам отправил меня спасать сестру Русакова, сейчас видел всё: и моё замешательство, и то, как Григорий невольно подался вперёд. Константин Петрович не проронил ни слова. Лишь уголки его тонких губ едва заметно дрогнули, а сухие пальцы медленно, со значением легли поверх моего отчёта. — Государственные дела, Гриша, — наконец нарушил тишину обер-прокурор. В скрипучем голосе проскользнула скрытая, понятная только им двоим ирония. — Обсуждали с госпожой Тумановой... пределы самодеятельности на службе. Но мы уже закончили. Он перевёл свой колючий, всё понимающий взгляд на меня.

— Вы свободны, Полина Андреевна. Надеюсь, вы воспользуетесь моим... советом и не будете более испытывать судьбу.

Я коротко присела в реверансе, стараясь сохранить остатки достоинства.

— Благодарю вас, Константин Петрович. Григорий Захарович.

Когда выходила из кабинета, чувствовала на себе внимание его сиятельства. Он явно не собирался оставлять этот утренний визит без объяснений. И я знала, что как только закроется дверь, Победоносцев обязательно вставит какую-нибудь свою едкую ремарку по поводу его «чрезмерной опеки» над вдовой статского советника.