Глава 48

Едва поклонившись, я почти выбежала из кабинета. Тяжёлые дубовые двери за моей спиной закрылись с глухим стуком, отсекая и ледяной тон обер-прокурора, и растерянный взгляд Григория. Коридоры особняка на Литейном казались бесконечными лабиринтами. Я не шла, а летела, едва касаясь паркета, чувствуя, как внутри всё дрожит от смеси ярости, стыда и того самого неуместного смущения. Выскочив на крыльцо, я едва не сбила с ног дежурного офицера. Шляпка съехала набок, дыхание сбилось. Завидев извозчика, который терпеливо дожидался меня у обочины, я буквально запрыгнула в экипаж.

— На Шпалерную! Живо! — бросила я кучеру, захлопывая дверцу. Экипаж дёрнулся и начал разворот. В этот момент массивные ворота дома Победоносцева вновь распахнулись. Я прильнула к узкому окошку и увидела, как Григорий, даже не накинув пальто, в одном сюртуке выскочил на улицу. Он замер на тротуаре, взгляд лихорадочно шарил по проезжающим экипажам. На мгновение мне показалось, что наши глаза встретились через стекло, и я инстинктивно отпрянула вглубь кабины, вжимаясь в сиденье. Нет, только не сейчас. Только не эти расспросы и сочувствие. У парадной на Шпалерной я расплатилась, сунув извозчику приличную сумму сверху за ожидание. Домой идти не спешила: хотелось привести мысли в порядок.

Я прошла несколько кварталов к набережной. Нева в середине марта была мрачной: льда уже не было, только тёмная свинцовая вода, которая жадно лизала гранитные стены. Ветер с реки был колючим, пропитанным сыростью и запахом водорослей. Остановившись у парапета, я жадно вдыхала этот холодный воздух, пытаясь унять пожар на щеках. Дыхание понемногу выравнивалось, но в груди всё ещё пекло от пережитого унижения и того странного беззащитного чувства, которое охватило меня под взглядом Григория.

Воздух вокруг внезапно стал тяжелее. По моей шее пробежал знакомый промозглый сквозняк. Я ощутила на себе чей-то взгляд. Тот самый, липкий и ледяной, который я чувствовала на благотворительном аукционе в зале.

Я резко обернулась, вцепившись в холодный чугун. Мимо шли люди: офицеры в серых шинелях, спешащие чиновники, какая-то дама с муфтой... Но среди них не было того, кто мог бы так смотреть. И всё же взгляд не отпускал.

Внезапно виски прошила острая, как раскалённая игла, боль. В глазах потемнело, мир качнулся и закрутился. Я попыталась вдохнуть, но горло словно перетянули невидимой удавкой. Лёгкие горели, я хватала ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, не в силах издать ни звука. Пальцы соскользнули с парапета, колени подогнулись, и когда холодный гранит мостовой готов был принять моё тело, чьи-то сильные руки рывком подхватили, не давая упасть в эту серую бездну.

— Держу, — коротко бросил знакомый голос, и я почувствовала жёсткую ткань под щекой.

С трудом разомкнув веки, я увидела перед собой Жаргала. На его обычно невозмутимом лице сейчас читалась явная тревога. Мир вокруг всё ещё расплывался серыми пятнами, и только его присутствие возвращало меня к действительности.

— Брат, — едва слышно прошептала я и, окончательно теряя силы, уткнулась ему в грудь. Жаргал не произнёс ни слова. Он подхватил меня на руки, словно я ничего не весила, и решительно понёс к пролётке. Мой помощник, по всей видимости, возвращался из ведомства и вовремя заметил меня на набережной.

Путь до дома занял всего несколько минут. Пришла в себя полностью уже в прихожей, когда Жаргал, крепко поддерживая, завёл внутрь. Навстречу нам выскочили перепуганные Евдокия с Машей. Но он лишь коротким жестом велел не загораживать путь. Не выпуская ослабевшее тело, он практически внёс меня в спальню и осторожно уложил на кровать, ловко подложив под голову подушку. Пружины матраса мягко просели, и я закрыла глаза, чувствуя, как голова, наконец, перестаёт кружиться.

Жаргал не ушёл. Он опустился на колено рядом с кроватью, внимательно вглядываясь в моё лицо своими узкими, проницательными глазами. На его скулах гуляли желваки — верный признак того, что он не просто встревожен, а взбешён. — Тень, — коротко выдохнул он. — Рядом с тобой стояла тень, Полина. Я увидел её, прежде чем ты начала падать, а потом она исчезла.

Бурят протянул руку и коснулся моих ледяных пальцев своей обжигающе горячей ладонью. В этом жесте было столько силы, что на мгновение показалось, будто его жар перетекает в меня, согревая своим теплом. В дверях замерли Евдокия с Машей, боясь пошевелиться. Их лица были бледными от испуга, глаза круглыми, полными немого вопроса. Жаргал, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Горячего молока. И занавесьте окна. Плотно. Я попыталась приподняться, опираясь на локти, но слабость в теле была такой изнуряющей, будто из меня выкачали всю кровь до последней капли. — Жаргал... Это был не просто обморок, — прошептала я, чувствуя, как язык едва повинуется. — Я ощутила взгляд... на набережной. Такой же, как на аукционе в Дворянском собрании. Я рассказывала тебе. Это Вальмонт?

Внук шамана на мгновение задумался, его взгляд стал отсутствующим, словно он прислушивался к звукам, недоступным обычному уху.

— Похоже, он успел почувствовать тебя во время ритуала отвязки души Ирины, — медленно произнёс он. — Магия крови оставляет след, Полина, и он потянулся за ним. Я сейчас отправлю записку командиру, раз дело принимает такой оборот. Подполковник Соколов должен знать.

Мой спаситель нахмурился, глядя на закрытые шторы.

— Мне нужно подумать, как запечатать все входы в квартиру, обложить пороги и углы защитой. Но, боюсь, его это не остановит, если он уже зацепился. Я вскинула на него испуганный взгляд, превозмогая ломоту в теле.

— А как же Ирина? Нам нужно ехать в монастырь к матушке Феофании. — Посмотри на себя, — отрезал Жаргал, и в голосе прозвучал металл. — Ты едва дышишь. Поездка сейчас как добровольная сдача в плен. Это не главное. Может быть, завтра... если Небо позволит. Ты должна понимать, насколько сейчас уязвима, когда мы не знаем точно, что нас ждёт и как защитить тебя и госпожу Родину одновременно. Жаргал поднялся во весь рост, его фигура в сумерках комнаты казалась огромной и надёжной.

— Сегодня остаёмся дома. Я буду рядом. Постараюсь договориться с древними духами о скрытии нас от дьявольского глаза. Отдыхай. Скоро вернусь.

Бурят вышел, а я осталась в тишине наедине со своими мыслями. Прав был Победоносцев: я действительно влезла в дело, масштаб которого едва могла осознать. Но теперь отступать было некуда. Гнетущий страх за себя и за Родину, за её хрупкое равновесие, которое пытались пошатнуть такие, как Вальмонт, не отпускал, оседая тяжестью в груди. Дверь тихо скрипнула, вошла Евдокия с чашкой тёплого молока. Я приняла питьё благодарно, чувствуя с каждым глотком, как тепло разливается по телу.

— Ирина Ивановна проснулась? Как она? — спросила я.

— Ожила гостья, Полина Андреевна, — отозвалась Евдокия с доброй улыбкой. — Позавтракала с аппетитом, даже щёчки розоветь стали. И сразу за карандаш. Написала, чтобы ей вязание принесли или вышивку какую. Не может сидеть без дела. Я с удовлетворением отметила, что Ирина на правильном пути. Труд помогает избавиться от душевных страданий. Выслушав служанку, поняла: мне тоже лежать больше не хочется. Головокружение почти отступило, слабость сменилась решимостью. Я медленно встала, умылась прохладной водой, чувствуя, как возвращаются силы. День покатился своим чередом, но в доме сегодня витала особая энергия. Жаргал взялся за дело всерьёз. Он достал из мешка пучок ая-ганги — горного чабреца. Поджёг его, и по комнатам поплыл густой пряный дым. Ирина с Маняшей, застыв в дверях, наблюдали за ним с благоговением. Для них это было странное, дикое, но завораживающее зрелище. Шаман медленно двигался по периметру дома, «по солнцу». У каждой двери или окна задерживался, напевая низким, вибрирующим голосом молитвы-призывания. Он достал чашу с молоком и, обмакивая в него палец, делал едва заметные брызги в сторону порогов. Это было подношение «сэржэм»*,чтобы задобрить духов и запечатать входы. Завершив обряд, повесил над входом оберег из конского волоса, завязанный сложным узлом. Едва дым рассеялся, в дверь постучали. Прибыл мужчина, по виду, было понятно, что это чей-то преданный слуга. Он спросил госпожу Туманову и молча передал мне запечатанное письмо. Почерк был мне незнаком, но, вчитавшись в послание, с радостью, осознала, что оно от Тани Ведовской. Она писала, что её командировка в Вырицу подошла к концу. Стражница справлялась о судьбе жены своего командира и просила передать ответ с её доверенным лицом. Я велела мужчине ждать, а сама быстро прошла в кабинет. Слова ложились на бумагу уверенно: «Моя дорогая Танечка! Всё прошло успешно. Мы вырвали Ирину из лап зла. Душа её теперь свободна от чужой воли, однако без последствий не обошлось. Женщина нема. Это горькая плата за снятие проклятия Вальмонта. Физически она здорова, но не может произнести ни слова. Я не опускаю руки. Завтра же я отправляюсь к одному духовному человеку. Если кто и сможет вернуть Ирине дар речи, то только она. Молись за нас. Твоя Полина.». Я помахала листком, дожидаясь, пока высохнут чернила, и, запечатав письмо, передала его посыльному. На душе стало чуточку спокойнее: ряды моих соратников пополняются.

*** Сэржэм — один из самых известных и важных ритуалов в бурятском буддизме и шаманизме. Это ритуал подношения напитков божествам, духам-хранителям или хозяевам местности. Само слово «сэржэм» в переводе с тибетского означает «золотой напиток».