Глава 49

После обеда приехал Арсений Николаевич. На нём буквально лица не было. Он выглядел мрачным, осунувшимся и словно постаревшим. Я молча кивнула ему в знак приветствия, подозвала Жаргала, и мы втроём уединились в моём кабинете, плотно притворив двери. Нам о многом нужно было поговорить вдали от чужих ушей.

Коротко, стараясь не вдаваться в излишние эмоции, поведала о том, что мне пришлось пережить утром в кабинете начальства. Соколов слушал, тяжело опершись руками на стол, а когда я закончила, глухо попросил прощения за то, что вообще втянул меня в это опасное предприятие. При этом он тактично промолчал о том, какие громы и молнии метал Победоносцев в его собственный адрес. Хотя по его напряжённой челюсти было ясно: разговор выдался не из лёгких.

— Арсений Николаевич, не печальтесь, — мягко сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Здесь нет ни вашей, ни моей вины. Я уверена, что любой из нас поступил бы точно так же. Главное — спасти человека, а потом уж хоть голова с плеч.

В кабинете повисло многозначительное молчание. Лишь чуть слышно тикали часы, отмеряя секунды. В этот момент наш невозмутимый бурят, до этого безмолвно стоявший у стеллажей, подал голос:

— Если вытащил человека из бурной реки, не плачь о промокших унтах, — произнёс Жаргал своим глубоким ровным голосом. — Гнев большого нойона подобен ветру в степи: сегодня бьёт в лицо, а завтра утихнет. Спасённая душа — это искра, которую всегда видит Вечное Синее Небо. Тэнгри знает, чья правда весомее.

Не сговариваясь, мы втроём переглянулись и тяжело вздохнули. Этот общий вздох стал точкой в затянувшемся разговоре. Мы были разными: женщина из будущего, которая притворялась вдовой статского советника, кадровый офицер и степной шаман. Но в эту секунду нас объединило нечто большее, чем служба или долг.

Немного подумав, я решилась заговорить. Глотая подступивший к горлу ком, подробно, стараясь не упустить ни одной детали, рассказала о том, что случилось на набережной. Описала этот противоестественный холод, сковавший лёгкие, и ощущение чужого хищного взгляда, от которого не спрятаться. Когда я закончила, Жаргал сделал шаг вперёд. Он изложил свою версию.

Соколов слушал очень внимательно, присев напротив меня.

— Родовые духи — это, конечно, хорошо, — произнёс он, наконец, обратившись к моему помощнику. — Я уважаю ваши методы, Жаргал, и признателен за то, что вы спасли Полину Андреевну. Но моя группа и так простаивает без заданий. А ведь они не просто жандармы. Это люди, обученные противостоять не только обычным преступникам. Поэтому я распоряжусь: с этого часа возле дверей вашей квартиры будет дежурить двое моих людей. И ещё пара неподалёку от парадной. Лишним не будет.

Я лишь обречённо кивнула. Спорить не хотелось. Ощущение невидимой петли на шее всё ещё было слишком свежим. Но тут я вспомнила про письмо Татьяны.

— Арсений Николаевич, — посмотрела на подполковника, — могу я вас попросить об одной деликатной услуге? Не говорите пока Александру Васильевичу, что его жена у меня. По крайней мере, до завтрашнего вечера, пока я не съезжу в монастырь.

Я поведала ему о своей находке в записях отца Сергия и о матушке Феофании.

— Я почти уверена, что она сможет помочь Ирине. Или, по крайней мере, укажет верное направление. Нельзя сейчас забирать её от меня, понимаете? Госпожа Родина в ужасном состоянии. И, как я поняла, больше всего страдает от предстоящего разговора с мужем. Она до смерти боится этих объяснений, хоть ни в чём не виновата... Ей нужно время, чтобы обрести хотя бы подобие внутреннего равновесия.

Подполковник понимающе кивнул, его взгляд смягчился.

— Делайте, что должно, Полина Андреевна. Я думаю, Александру не терпится узнать новости. Его нетерпение порой граничит с безумием, и это понятно. Но я буду всячески избегать встречи с ним, пока вы не вернётесь из монастыря. Жду от вас вестей.

С этими словами он начал прощаться, уже взявшись за ручку двери. И тут меня осенило: мне ведь может понадобиться помощь Ведовской, а я понятия не имею, где её искать.

— Подождите, Арсений Николаевич! — воскликнула я. — Не могли бы вы дать мне адрес Татьяны Ведовской? От неё сегодня было письмо, но я, каюсь, в этой суматохе запамятовала уточнить, где именно она сейчас остановилась. На тот случай, если Ирине Ивановне станет хуже или вы будете по каким-то причинам недосягаемы.

Соколов остановился, взгляд его стал чуть задумчивым. Он ничего не сказал, лишь молча подошёл к столу, взял поданный мною чистый листок бумаги и быстрым решительным почерком начертал нужный мне адрес. Положив карандаш, он еще раз коротко поклонился и вышел, оставив нас с Жаргалом в наступившей тишине.

Я взяла в руки лист. Адрес был написан аккуратно и чётко: «Екатерининский канал, набережная...».

Вечер неумолимо подступал к Петербургу, окрашивая небо в серо-фиолетовые тона. Для меня, несмотря на неопределённость и тревожные предчувствия, этот день оказался невероятно насыщенным. Сил не осталось совсем: я буквально валилась с ног, тело ныло, а голова гудела от бесконечного потока мыслей.

Заглянув в комнату к Ирине Ивановне, я лишь тихо пожелала ей спокойной ночи. Та ответила мне слабым кивком. В её глазах я увидела ту же изматывающую усталость.

Оказавшись в своей спальне, я первым же делом зажгла лампу. После встречи с Тенью на набережной обычные сумерки по углам казались мне живыми и зловещими, готовыми вот-вот двинуться навстречу. Я быстро укрылась тёплым пуховым одеялом, пытаясь успокоить нервную дрожь и вычеркнуть из памяти всё, что случилось за последние дни. Однако сейчас... сейчас была лишь обволакивающая темнота.

Сон не пришёл. Или мне так показалось. Вместо него навалилась странная вязкая тишина, в которой звук собственного сердца казался ударами молота по наковальне. Воздух в комнате вдруг стал горячим, приторно сладким, с отчётливой нотой амбры. Я хотела пошевелиться, но тело не слушалось. Оно стало чужим, налитым жидким свинцом и... томительным ожиданием.

— Ты ведь ждала меня, Полина… — шёпот прозвучал прямо над ухом, опалив кожу холодом. — Ma perle…*

Я открыла глаза. Комната утопала в густом багровом мареве. Светловолосый мужчина сидел на краю моей постели. Его облик был безупречен. Видимо, это был тот самый Нуар Вальмонт, чей взгляд заставлял светских дам забывать о приличиях. Но сейчас в его зрачках пульсировала сама Бездна.

Виконт медленно, почти невесомо провёл пальцем по моей скуле, спускаясь к шее. Там, где он касался, вспыхивал электрический разряд, заставляя мышцы непроизвольно сокращаться. Это не был страх. Это было дикое первобытное влечение. Моя кожа горела, а внизу живота начал закручиваться тугой узел желания, от которого темнело в глазах.

— Зачем тебе эти пыльные папки? Эти людишки, которые дрожат над каждой копейкой и боятся собственной тени? — он наклонился так низко, что я видела каждый изгиб его губ. — Ты ведь из другого теста. Ты — кровь и магия. Мы могли бы держать этот город за горло. Я дам тебе власть, о которой ты не смела и мечтать. Весь мир будет у твоих ног, Полина... только впусти меня.

Его рука скользнула ниже, уверенно и властно сжимая моё колено через ткань ночной сорочки. Не понимая, что происходит, я почувствовала, как воля тает, превращаясь в воск. Я хотела податься ему навстречу, подставиться под его губы, закричать от этой невыносимой запретной близости...

«Впусти...» — билось в висках.

Он впился в мои губы. Его поцелуй был не просьбой, а захватом — властным, жадным. Я ответила на него с каким-то остервенением, чувствуя, как внутри меня рушатся последние плотины самоконтроля. Пальцы, ещё мгновение назад судорожно сжимавшие простыни, теперь запутались в его волосах, притягивая ближе, не желая оставлять между нами ни дюйма пространства.

Нуар издал гортанный звук, похожий на торжествующий рык, и навалился сверху, прижимая меня своим весом к матрасу. Тонкий батист казался лишним, невыносимо грубым препятствием. Его ладонь, горячая, как раскалённое клеймо, скользнула вверх по бедру, сминая ткань, и я задохнулась от вспышки страсти, которая прошила позвоночник током.

— Твоя кровь поёт во мне, Полина... — выдохнул он, и я почувствовала, как кончик его языка проникает глубже. — Ты создана для Тьмы, для величия, для меня. Отдайся этому. Стань моей королевой, и мы сожжём этот город дотла, если он тебе наскучит.

Я выгнулась под ним, чувствуя, как разум окончательно тонет в этом вязком дурманящем мареве. Мои губы сами прошептали его имя. И в этот момент мир вокруг нас начал плавиться: стены спальни растворились, сменяясь бесконечной антрацитовой бездной, где существовали только его руки, наше прерывистое дыхание и это безумное влечение.

Его рука переместилась на мою шею, пальцы слегка сжались, заставляя голову запрокинуться. В его лиловых глазах, теперь совсем близких, я увидела не любовь... Там была вечность, полная абсолютной власти и холодного, как сталь, экстаза. Он был готов забрать меня всю, сломив волю, превратив в часть своей коллекции, в свою самую драгоценную и желанную вещь.

И именно этот холод, на мгновение просочившийся сквозь жар морока, заставил моё подсознание вскрикнуть. Рука, шарящая в беспамятстве под подушкой, наткнулась на жёсткий корявый отросток. Корень Авдотьи. После того, что случилось в доме Русаковых, я приняла решение и распилила его на несколько частей. Одну отдала Жаргалу, вторую неизменно носила с собой, перекладывая из кармана в ридикюль, а третью положила у изголовья.

С невероятным усилием, будто преодолевая сопротивление толщи воды, я поднесла руку к лицу. Нуар, ослеплённый своим торжеством, не заметил этого движения. Я с силой вгрызлась в сухой корень.

В тот же миг рот наполнился невыносимой горечью. Она была такой острой, что казалось, будто я жую раскалённые угли, перемешанные с полынью и желчью.

— Нет! — вытолкнула я из себя, упираясь рукой в его грудь.

Эффект был подобен взрыву. Багровое марево с хрустом треснуло. Облик Нуара дрогнул, пошёл рябью, как отражение в грязной луже. Прекрасные черты исказились, удлинились, превращаясь в жуткую маску. На мгновение я увидела его истинную суть. Бездонную пустоту, которая не умеет любить, а только поглощать. Он отпрянул, издав звук, больше похожий на шипение придавленной гадюки.

— Дрянь... — выплюнул Вальмонт, но его голос уже терял плотность, становясь просто эхом в пустой комнате. Морок исчез.

Я резко села на кровати, задыхаясь и отплёвываясь. Во рту стоял жуткий вкус земли и горечи, язык онемел, а по подбородку текла слюна, перемешанная с соком корня. В спальне было темно и пусто. Только шторы едва колыхались от сквозняка, да на простынях осталась вмятина там, где только что... или мне казалось, что только что… лежал… монстр.

Меня колотило. Настоящий страх, наконец, догнал меня, сменяя недавнее вожделение холодящим душу ужасом.

— Жаргал! — мой крик разорвал вязкую тишину спальни: пронзительный, полный отчаяния. — Жарга-а-а-л!

Выплюнув остатки древесины, я буквально скатилась с кровати на пол, путаясь в простыне. В углах комнаты ещё клубились остатки тумана, не желая отпускать свою добычу. Тень Нуара, ставшая плоской и зловещей, метнулась к окну. А за дверью уже послышались тяжёлые стремительные шаги.

*** ma perle… (фр) — «моя жемчужина».

Нойон — Титул и сословие: Изначально это предводитель рода или общины, князь, господин. В иерархии бурятской империи нойоны были высшей знатью, военачальниками, которые владели землями и людьми.

Тэнгри (или Тэнгэр) — это верховное божество в верованиях бурят, монголов и тюркских народов. Если говорить просто, это само Вечное Синее Небо.