Глава 52

Выйдя на крыльцо, я вдохнула прохладный утренний воздух. У парадного уже ждал знакомый экипаж. Присмотревшись к извозчику, я замерла: это был тот самый человек, что возил меня на Литейный, к Победоносцеву. И в Летний сад, когда мы забирали Ирину.

Я обернулась к Степану, который застыл чуть позади в ожидании.

— Степан, — я кивнула в сторону козел. — Извозчик-то надёжный? Он ведь меня не в первый раз везёт, к прокурору с ним ездила.

— Не извольте беспокоиться, барыня! — Степан даже просиял, поправляя картуз. — Брат это мой, Фёдор. Вот извозом занимается, человек верный. Слова лишнего не скажет и не спросит, чего не след. Я хотел его на службу в ведомство пристроить, да всё никак не решусь... Вам-то, барыня, по чину положено своего иметь. Да только странно мне, что вы казённым выездом не пользуетесь. Вот я брата вам и подсуропил.

Я даже задохнулась от возмущения, едва не выронив ридикюль.

— Что значит — казённым выездом?

— Да как же?! — удивлению слуги не было предела. — Вы же на ведомство работаете, Полина Андреевна. Здесь и каретные дворы есть, и конюшни. Вам только надобно распорядиться. Да я смотрю, вы их не жалуете и всё нанимать просите.

Значит, пока я трачу «кровные» на разъезды по делам службы, где-то в конюшнях ведомства скучают прикреплённые ко мне лошади? Гнев на мгновение затмил тревогу.

— Значит, мне положено? Почему мне никто об этом не сказал?

Впрочем, стоило ли удивляться? Бюрократия и недомолвки неискоренимы в любом веке.

— Ох, ваше высокородие... — Степан враз сник и опечалился. — Или я чего не то сморозил?

— Вы всё правильно говорите, — поспешила я успокоить его, видя, как слуга расстроился. — Мне только непонятно, почему я сама об этом не знаю.

Степан только пожал плечами, глядя на свои сапоги.

— Вы уж простите, Полина Андреевна, то мне неведомо. Видимо, ваш командир должен был оповестить, да запамятовал... Так что отсылать брата-то? Казённый выезд запрашивать?

Я задумалась. Время поджимало, да и возница, как я вспомнила, был на редкость расторопным.

— Нет, — я сделала предупреждающий жест. — Некогда ждать. Поеду с твоим братом. А при случае поговорю с подполковником, чтобы определил его на довольствие в моё личное распоряжение. Как, говоришь, зовут?

— Фёдор он, матушка. Век благодарны будем! Вы не сумлевайтесь, он и лошадь в исправности держит, и наездник отменный. А уж как его жинка будет рада... Там же деток уже пяток и шестой на подходе.

— Ну, значит, так тому и быть, — подытожила я и решительно направилась к экипажу.

Фёдор, видимо, уловил, что разговор шёл о нём. Тут же соскочил с козел и с почтительным поклоном распахнул передо мной дверцу.

— Присаживайтесь, ваше высокородие! Вмиг домчу куда надобно.

Город уже проснулся: по мостовым грохотали телеги, а в воздухе висела влажная взвесь, от которой уже через пять минут пальто казалось тяжёлым.

Жаргал занял место напротив меня в карете. Его узкие глаза внимательно следили за мелькающими улицами. Вскоре покинули центр, направляясь к окраине, где за высокими стенами располагалась обитель матушки Феофании. Я дождалась, пока грохот колёс по мостовой станет ровнее, и заговорила, глядя в окно на проплывающие мимо доходные дома:

— Жаргал, в письме от Татьяны Ведовской есть хорошие новости. Нуар Вальмонт обезврежен. Другие Стражницы смогли справиться с ним, и теперь он под замком. В застенках Синода.

Бурят медленно кивнул, не выказывая ни тени радости или облегчения. Его веки тяжело опустились, скрывая взгляд, будто он прислушивался к чему-то внутреннему.

— Это не конец, Полина, — голос прозвучал глухо и почти пророчески. — Этим они разбудили только большее зло.

Я промолчала, чувствуя, как внутри всё сжалось от предостережения. Он озвучил то, о чём я и сама думала. Меня не покидали мысли о Юлиане, который был куда более опасным, чем Нуар. Теперь, когда его брат обречён на забвение, он вряд ли оставит это без ответа.

***

У монастырских ворот было тихо. Я поправила шляпку, стараясь придать себе вид благочестивой прихожанки, и постучала в калитку. Маленькое окошко скрипнуло, и на меня воззрились настороженные глаза молодой послушницы.

— Мир дому сему, — я склонила голову. — Передайте матушке Феофании, что пришла Полина, ученица отца Сергия. У меня есть к ней весть от него.

Имя отца Сергия подействовало как ключ. Послушница тут же отворила дверь, приглашая нас войти.

Монастырский двор выглядел необычно пустым. Девять утра — время, когда здесь обычно кипит жизнь, люди тянутся к святыням, а послушницы спешат по делам. Подготовить трапезу после утренней службы. Я ожидала увидеть множество паломников. Однако нас не отвели в общую трапезную, а провели к дальним кельям, где проживала старица.

Феофания стояла у окна и даже не обернулась, когда мы вошли. Солнечный луч, пробившийся сквозь облака, упал на её плечи, подсвечивая седые пряди под апостольником.

— Знала, что придёшь, — негромко произнесла она, продолжая смотреть в окно. — Отец Сергий в моих снах всю ночь покоя не давал. Значит, пришло время долги отдавать.

Она медленно повернулась. Взгляд монахини был чистым и пугающе проницательным. Я поняла: о том, что меня волновало, она не знала. Но тень, лежащую на моём лице, увидела сразу. Чувствуя исходящее от провидицы тепло, я начала просить за Ирину, спасённую мной и онемевшую по воле исчадия ада или по какой другой причине.

— Зря надеешься на лёгкое исцеление, Полина. Кровь её отравлена не только ядом, но и волей чужой. Спасти женщину можно, но цена тебе не понравится. Чтобы дух её окреп и морок этот окончательно отступил, должна она здесь остаться. Год. Целый год послушницей, в молитве и затворе, отказавшись от всего, что в миру имела. Иначе не выживет, сгорит свечой на ветру. Рассказывай, как было.

И я рассказала всё. Слова лились одно за другим, словно я выплёскивала из себя отравленную воду. Рассказала, как вызволяла Родину. И про обряд, которым мы вырвали её из лап сына дьявола. Не утаила и то, как сама подверглась козням Нуара. Как задыхалась в собственной спальне под тяжестью его морока, едва не потеряв волю.

— Телесно она жива, — тихо произнесла я, глядя на свои сцепленные руки. — Но душа истерзана. Ирина стыдится того, что с ней было. Полковник Родин столько лет её искал, не отступался. А она теперь в ужасе от мысли, что ей придётся взглянуть мужу в глаза. Она считает себя осквернённой.

Матушка Феофания слушала внимательно, не перебивая, лишь мерно кивала в такт моим словам. Лицо её оставалось спокойным, но в глазах светилось глубокое понимание человеческой боли.

Выслушав всё до конца, она тяжело вздохнула и перекрестилась.

— Не твоя это печаль теперь, — проговорила старица твёрдо. — Привози женщину вместе с мужем. Или пусть по твоей указке сами приезжают. Нельзя ей сейчас в мир. Больна она душой, сломается.

Она замолчала на мгновение, утирая слезящиеся глаза, а затем добавила:

— А раз муж её искал столько лет, то и теперь подождёт. Любовь — она долготерпящая. Если настоящая.

Я хотела было подняться, но Феофания мягко положила свою руку на мою ладонь, удерживая.

— Ты не спрашиваешь, отчего я так рвусь помочь, — тихо начала она, глядя куда-то сквозь стены кельи. — А я ведь отцу Сергию жизнью и душой обязана. Давно это было... Я тогда и не помышляла о монастыре. Молода была, влюбчива. И сердце моё захватил человек, который оказался не тем, за кого себя выдавал. Теперь-то я знаю, что это сам враг рода человеческого через него меня искушал. Он медленно выпивал мою волю, заставлял отречься от близких, от само́й себя... Я была на грани того, чтобы руки на себя наложить или в такую бездну упасть, откуда не возвращаются, — монахиня перекрестилась и продолжила: — Отец Сергий помог мне тогда. Не поучал, не грозил карой небесной. Он просто вырвал из тех лап, буквально заслонив собой. Помог увидеть, какой морок дьявольский меня опутал. После того исцеления я и ушла сюда... Грехи отмаливать и другим помогать, кто в такую же петлю попал. Сергий тогда сказал: «Придёт время, Феофания, и ты вернёшь мне этот долг через ту, кому будет тяжелее всех.». Вот я и вижу — время пришло.

Старица поднялась, и я встала за ней следом. Мы встретились взглядами. Мой был вопрошающий, неспокойный. А Феофания делилась со мной своей духовной силой и мудростью.

— Сила большая в тебе, Полина. Никогда не сомневайся в себе, слышишь? Потому как до сих пор в сердце есть недоверие... Ты будто сама себя спрашиваешь: имеешь ли право здесь быть. Имеешь ли право судить и спасать. Имеешь. Не ты себя выбрала, а тебя выбрали.

Она размашисто, с какой-то особенной сердечностью осенила меня крестом.

— Иди с Богом, дочка. А если нужна помощь, ежели почувствуешь, что ноша не по плечам, так первым делом — ко мне. Мои двери для тебя всегда открыты. Молитва и терпение вместе любую беду перешибут.

Я поклонилась духовной наставнице, чувствуя, как внутри разливается долгожданная уверенность. Выходя из кельи, я уже знала: этот визит изменит не только судьбу Ирины, но и что-то очень важное внутри меня самой.