Глава 55

Проводив Соколова, я не сразу вернулась к делам. Несколько минут просто стояла в тишине прихожей, прислушиваясь к затихающему гулу в голове. Отпуск... Как сладко звучало это слово. Но расслабляться было рано. Где-то в глубине моей квартиры решалась судьба двух людей.

Я вернулась в гостиную и замерла у окна. Ждать пришлось недолго. Вскоре из коридора донеслись тихие шаги, и супруги Родины вошли в комнату. Александр Васильевич шёл уверенно, но жену придерживал под локоть как-то по-особенному бережно. Ирина же... она словно преобразилась. Хрупкая фигура больше не казалась надломленной, хотя бледность всё ещё пугала. Она ни на мгновение не отпускала руку мужа, то и дело вскидывая на него взгляд, полный безграничной сияющей любви.

— Полина Андреевна, — голос полковника дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Мы бесконечно обязаны вашему дому, но я не смею более стеснять вас. Я забираю Ирину домой. Сейчас же.

Я серьёзно кивнула, глядя в его решительные глаза.

— Понимаю ваше стремление, Александр Васильевич. Сейчас я распоряжусь, чтобы Ирину Ивановну собрали в дорогу. Но прежде... — я сделала паузу, подбирая слова. — Я должна написать письмо в монастырь матушке Феофании. Мой вам совет, как друга: не медлите. Как только супруга немного окрепнет в родных стенах, отправляйтесь туда. Я абсолютно убеждена, что только там она найдёт окончательное исцеление. Матушка — женщина удивительной силы, и я верю, что случится ещё одно чудо. Милость Божия велика, и этот недуг отступит окончательно.

Невольно понизив голос, добавила тише:

— К тому же, тот, кто наслал это проклятие, по моему глубокому убеждению, более не властен над этим миром. Я надеюсь, он канул в небытие навсегда.

Родин сдержанно, по-военному поклонился, и в этом жесте было больше уважения, чем во всех светских реверансах Петербурга.

— Мы отправимся завтра же, — твёрдо произнёс он. — Наша благодарность не знает границ, госпожа Туманова. Знайте же: после всего, что вы сделали для моей семьи, я ваш должник до конца своих дней. Если когда-нибудь вам понадобится помощь, защита или просто верное плечо, не откладывайте. Обращайтесь ко мне напрямую.

Мужчина вытащил из кармана визитную карточку с карандашом и быстро набросал на обороте адрес. Я приняла плотный картон с лёгким трепетом.

— Мне радостно осознавать, что смогла помочь, — ответила искренне. — И ещё радостнее обрести в вашем лице таких замечательных друзей.

Я позвонила в серебряный колокольчик. На звон почти мгновенно явились Евдокия с Машей. Кажется, они только и ждали повода войти. Распорядившись собрать вещи Ирины Ивановны, я пригласила Родиных в свой кабинет. Пока слуги суетились, укладывая нехитрые пожитки гостьи, я ещё раз подробно и без прикрас пересказала Александру Васильевичу свой разговор со старицей. Перо быстро заскрипело по бумаге. Письмо к Феофании должно было стать для Ирины пропуском в новую тихую жизнь.

Когда всё было готово, мы вышли на крыльцо. Весенний воздух Петербурга сегодня казался особенно прозрачным. У экипажа уже ждал Жаргал. Он стоял, скрестив руки на груди, молчаливый и невозмутимый. По глазам напарника было видно, что он тоже рад завершению этой истории.

Подойдя к Ирине, я порывисто обняла нашу спасённую.

— Дорогая, — прошептала я ей на ухо. — Я рада передать вас в надёжные руки. Забудьте всё, что было, как дурной сон. Будьте просто счастливы.

Ирина прижалась ко мне на мгновение. Её плечи дрогнули, и она часто согласно закивала, не в силах сдержать слёз радости.

Полковник Родин обернулся к Жаргалу и, к моему удивлению, протянул ему руку. Мой названый брат ответил крепким рукопожатием. Два воина поняли друг друга без слов. Затем Александр Васильевич поклонился мне, помог жене подняться в карету и захлопнул дверцу.

Мы долго смотрели вслед удаляющемуся экипажу, пока карета не скрылась за поворотом улицы. В этот момент на душе было удивительно тихо и правильно. В голове пульсировало только одно: неужели я окончательно избавилась от груза ответственности за чужую жизнь? Несмотря на все происки тьмы, которая преследует нас, Господь всё-таки милостив. Он даёт шанс даже тем, кто прошёл через ад.

Словно в подтверждение моих мыслей, где-то вдали, со стороны Литейного, поплыл густой бархатный звон. Это начался благовест к вечерней службе в церкви святых праведных Захария и Елизаветы — храме Кавалергардского полка, что стоял совсем рядом, на углу Шпалерной и Захарьевской. Его окрашенные в нежно-голубой цвет стены и золотые купола всегда казались островком спокойствия в этом суетном городе.

Мне вдруг невыносимо, до дрожи захотелось оказаться там. Ощутить умиротворяющий запах ладана, увидеть, как мерцают огоньки свечей в полумраке. И поставить свою — за здравие Родиных, за их исцеление и долгожданный мир.

Повернувшись к Жаргалу, внезапно почувствовала, как по спине пробежал странный озноб. Меня слегка морозило, а под левой лопаткой отозвался резкий короткий укол, будто тонкая игла вошла в плоть. И снова на языке проступила невыносимая горечь корня Авдотьи. Я невольно поморщилась, но желание пойти в храм не исчезло, а лишь стало острее, словно это была единственная защита от подступающей хвори.

— Хочу сходить на службу, — тихо сказала я.

Жаргал кивнул, его лицо оставалось бесстрастным. Он уже сделал шаг в сторону храма, намереваясь, как обычно, следовать за мной. Но я мягко коснулась его рукава.

— Нет нужды идти со мной. Не волнуйся, друг мой, иди домой, отдохни. Мне нужно побыть одной. Я скоро вернусь, тут ведь рукой подать.

Он остановился, замер, вглядываясь в моё лицо своими узкими проницательными глазами, в которых я увидела родственное беспокойство. Потом медленно, почти неохотно кивнул.

— Хорошо, иди, — его голос звучал глухо. — Иногда, чтобы получить успокоение, действительно нужно побыть одному. Наедине со своими мыслями в доме Божьем легче услышать истину.

С этими словами он развернулся и пошёл к нашей парадной, а я двинулась на звук перезвона. Вечерний Петербург дышал прохладой, и я поплотнее запахнула накидку, стараясь слиться с толпой спешащих под своды храма.

Захарьевская церковь в лучах заходящего солнца была неописуемо хороша. Её барочные изгибы, лепнина и кованые ворота, украшенные причудливым орнаментом, казались кадрами из старой сказки. Я подошла к этим воротам, чувствуя, как сердце бьётся чуть быстрее обычного. У входа, прямо на холодной земле и ступенях паперти сидели нищие. Я привычным жестом достала кошелёк и раздала несколько мелких монет, стараясь не смотреть в их пустые выцветшие глаза.

Но когда я поднялась на первую ступень входа и вскинула правую руку, чтобы осенить себя крёстным знамением, под лопаткой снова кольнуло. На этот раз боль была такой силы, что у меня потемнело в глазах. Рука стала непослушной, тяжёлой, словно налитой свинцом. С трудом, через силу совершив крест, я с досадой подумала: «Неужели всё-таки простыла? Или потянулась неловко, когда падала с кровати?».

Морщась от тянущей боли, сделала решительный шаг к дверям. Но тут произошло нечто невообразимое. Моё тело словно наткнулось на невидимую, но абсолютно твёрдую преграду. Я подалась вперёд и снова наскочила на препятствие, которое ощущалось как гранитная стена.

— Что за... — прошептала я, и паника накрыла меня волной с головой.

Не могу войти в дом Божий? Я, Полина Туманова, которая ещё несколько минут назад рассуждала о милости Господней?

Глубоко вздохнув и пытаясь унять бешеный стук сердца, я снова стремительно ринулась к дверям, надеясь прорвать это странное оцепенение. Но воздух вокруг вдруг стал плотным, вязким, и неведомая сила с пугающей лёгкостью отбросила меня назад. Ноги подкосились, голова закружилась. Пытаясь удержаться на нижней ступени, я с ужасом осознала, что равновесие потеряно, и я сейчас просто рухну навзничь на глазах у всей почтенной публики.

Уже приготовилась к удару о холодный камень, но в последнее мгновение почувствовала, как меня подхватили крепкие, уверенные руки.

«Жаргал... всё же не ушёл, почуял недоброе.», — с облегчением пронеслось в голове.

Порывисто обернулась, чтобы поблагодарить брата, но слова застряли в горле. Надо мной склонился вовсе не мой верный защитник. Я встретилась взглядом с совершенно незнакомыми, пугающе светлыми глазами, в глубине которых плескалось не сочувствие, а откровенное, почти бесовское веселье.