Глава 57

— Т-а-а-к... — я протянула это «так» медленно, почти зловеще. — А ну-ка, любезная, давай-ка рассказывай, по какому поводу рыдания? Жаргал отчитал? Так не сто́ит входить в покои без разрешения, тогда и отчитывать будет не за что.

Я сделала шаг к ней, и девушка невольно вжалась в буфет.

— Смотрю, наука Евдокии Петровны у тебя в голове совсем не задерживается, — продолжала я, и мой голос, обычно мягкий, сейчас звенел, как сталь. — В одно ухо влетает, в другое вылетает. Ты, верно, забыла, Маша, что входить в комнаты к господам дозволено лишь тогда, когда тебя позовут. И уж тем более после отчётливого стука. Или столичная жизнь окончательно выветрила из тебя остатки воспитания?

Маняша часто задышала, грудь служанки под ситцевой кофтой вздымалась рывками. Она знала свою провинность. Понимала, что нарушила одну из негласных, но незыблемых заповедей этого дома. Девушка вскинула на меня глаза, в которых читалась не только вина, но и какая-то нелепая детская обида, но тут же снова уставилась в пол.

— Простите, барынька, Полина Андреевна… — запричитала она, захлёбываясь словами. — Я больше никогда, вот честное слово, истинный крест! Я ж… я ж всё понимаю. Вы женщина молодая, вдова, опять же… Природа-то, она своё завсегда берёт, против неё не пойдёшь. А барин Жаргал — мужчина статный, красивый…

Маша залепетала что-то совсем уж несусветное, путаясь в оправданиях и собственных фантазиях. В её простом мире то, что она увидела, имело лишь одно, вполне земное и греховное объяснение.

— Ах, вот оно что… — я позволила себе короткую сухую усмешку.

На мгновение мне стало почти смешно, если бы не раскалённые угли под кожей.

— Значит, мало того что ты без спроса в комнату ввалилась, так уже и выводы свои сделать успела? — моё лицо застыло неподвижной маской. — Так отчего же ты плачешь, интересно мне знать? Оттого ли, что ума не хватило предположить очевидное: Жаргал медицине своей восточной обучен, и мне в ту минуту помощь его требовалась, причём неотложная? Или оттого, что ты невесть что себе напридумывала, и теперь тебя разочарование охватило? Считала меня безгрешной, святой, а тут вдруг такая «картина»?

Мария окончательно сникла, плечи опустились. Мои слова о «восточной медицине» явно не сразу уложились в её голове, но тон сделал своё дело. Она стояла пунцовая, охваченная жгучим стыдом, не зная, куда деть свои внезапно ставшие лишними руки.

А я, глядя на неё, чувствовала, как внутри нарастает злость. Весь этот маскарад, все эти светские приличия и необходимость оправдываться перед собственной горничной казались сейчас верхом абсурда, когда под лопаткой пульсировала метка Нуара.

— Поди умойся, — бросила я, отворачиваясь. — И чтобы ни одной живой душе ни слова о том, что ты здесь «навоображала». Если хоть какой слух пойдёт, вылетишь со службы в тот же час. Поняла?

— Поняла, Полина Андреевна, — прошептала она, шмыгнув носом.

— Ступай.

Маняша резко перестала всхлипывать. В её глазах, ещё влажных от слёз, промелькнуло запоздалое понимание. Она шумно икнула, испуганно прижав ладонь ко рту, и на мгновение в столовой повисла тишина. Но уже через секунду девушка сделала порывистый шаг вперёд и заголосила с новой силой, упав на колени и схватившись за подол моего платья.

— Полина Андреевна, миленькая, матушка! Не серчайте, ради Бога! — причитала она, захлёбываясь новыми рыданиями. — Ежели обидела вас словами своими глупыми, так велите пороть хоть до крови! Только не гоните, Христа ради, не гоните! Я больше никогда… Ни в жисть… Слово лишнее побоюсь вымолвить!

Было ясно, что сейчас несчастная окончательно лишится чувств, превратив сцену в форменный балаган. В этот момент с нескрываемым облегчением услышала в коридоре приближающиеся шаги. Выглянув из столовой, я увидела Евдокию Петровну. Женщина, явно привлечённая моими строгими нравоучениями и последовавшим за ними воплем, поспешила на помощь, на ходу оправляя фартук.

— Ваше высокородие, что случилось? — встревоженно спросила она, переводя взгляд с меня на распластанную по полу девчонку. — Опять она напроказничала?

— Ничего особенного, Евдокия Петровна, — отозвалась я, стараясь говорить ровно, хотя перед глазами плыли алые круги. — Маняша просто получила очередной урок и, кажется, очень расстроилась из-за того, что правила приличия в этом доме совершенно не задерживаются в её голове.

Бросив холодный взгляд на горничную, которая продолжала мелко дрожать, медленно произнесла:

— Как вы думаете, Евдокия Петровна, может быть, сто́ит попросить господина Жаргала приготовить для Марии каких-нибудь особенных капель? Таких, чтобы память стала крепче, а в голове прибавилось хоть немного здравого ума. Вот, кстати, и он.

Я указала рукой на Жаргала. Бурят как раз выходил из своей комнаты, держа в руках небольшой пузырёк из тёмного стекла, закупоренный притёртой пробкой. В глазах брата затаилась тревога. Он чувствовал мою боль так же остро, как и я сама.

Завидев моего помощника, Маня моментально зарделась. Она вскочила с колен и с поразительной прытью спряталась за широкую спину служанки, не смея поднять глаз на мужчину, которого ещё минуту назад подозревала в любовной связи с хозяйкой.

— Идите, — коротко распорядилась я, давая понять, что разговор окончен. — И, пожалуйста, не стоит нам мешать. Если мне кто-то из вас понадобится, я позову сама.

Евдокия Петровна, понимая, что тучи сгущаются, крепко подхватила девчонку под локоть и, бормоча извинения, быстро увела её в сторону кухни.

Как только шаги прислуги затихли, я тяжело вздохнула. Маска спокойной и строгой госпожи давалась мне всё с бо́льшим трудом. Глядя на Жаргала, который провожал служанок немигающим взглядом, коротко бросила:

— Пойдём. Сил нет, как болит… Словно раскалённый гвоздь в спину вбили.

Мы вошли в мой кабинет, и я с трудом опустилась в глубокое кресло, чувствуя, как пульсирует печать Нуара.

— Если мы не найдём в записях настоятеля способа избавиться от этой печати, — произнесла я, глядя на Жаргала, который уже откупоривал пузырёк, — придётся писать в Карелию отцу Сергию и знахарке. Будем просить, чтобы Авдотья прислала посылку с порцией корня. Только боюсь, что в этот раз обычного настоя может не хватить. Тьма проникает в меня. Сейчас, когда отчитывала Маняшу, прямо удовольствие испытывала. Метка ожила, она требует крови… или моей души.

Бурят молча выслушал мою исповедь. Десять янтарных капель упали в воду, моментально окрасив её в густой коричневый цвет. Поднеся стакан к губам дрожащими руками, я ощутила резкий терпкий аромат незнакомых трав.

Я подняла глаза на брата, безмолвно спрашивая о составе.

— Здесь аконит и байкальский шлемник, — негромко ответил он, угадав мой вопрос. — Это успокоит огонь в жилах и притупит боль. Пей, Полина.

Кивнув, выпила настойку одним глотком. Горькая жидкость обожгла горло, но почти сразу за этим пришло странное онемение. Прошла минута, другая... Я замерла, прислушиваясь к ощущениям внутри. По телу медленно, словно густой мёд, разлилась волна блаженного облегчения. Жжение под лопаткой, ещё мгновение назад казавшееся невыносимым, начало утихать, превращаясь в далёкое, едва заметное эхо.

Попыталась встать, но ноги вдруг стали ватными и совершенно меня не слушались.

— Легче… сразу стало легче, — пробормотала я, чувствуя, как наливаются веки тяжестью. — Сейчас... сейчас немного посижу и займусь записями отца Сергия...

Но договорить не успела. Ощущение странного невесомого полёта подхватило меня, увлекая прочь из кабинета. Невольно рассмеялась, когда реальность вокруг вдруг рассы́палась искрами. Я увидела себя на ярких детских каруселях. Мне снова было девять лет, и мир вокруг казался бесконечно огромным и безопасным. Напротив меня на деревянной лошадке сидел Костик, мальчишка из соседнего двора, и весело махал рукой. Вокруг всё вращалось в безумном ослепительном калейдоскопе, а в ушах звенел детский смех.

Приоткрыв глаза лишь на мгновение, остатками угасающего сознания поняла, что это не карусель качает меня, а крепкие руки Жаргала. Брат нёс меня по коридору легко, словно пушинку. Положив на кровать, бережно укрыл покрывалом. Голос мужчины донёсся уже из самой глубины сна. Тихий, мерный, как шум степного ветра:

— Спи, Полина. Завтра будет другой день. На востоке говорят: «Утреннее солнце выжигает тени, которые нашептала ночь, а заря всегда приносит новое лицо миру». Завтра мы найдём путь. А сейчас спи.